– Боятся – значит, уважают.
– Боятся – значит, боятся. С чего вдруг им тебя уважать, за белую тряпку на голове? – Лицо Кэйлани оставалось безучастным, но теперь она хотя бы смотрела на него, а не на обступавшие дорогу деревья. Шершень нахмурился. – Знаешь, я раньше с вашей братией дел особо не имел, но, кажется, понимаю, почему вас не любят.
– А тебя, получается, любят?
– Обожают! – ответил он и улыбнулся во все зубы. Она фыркнула.
– Опять паясничаешь. Ну-ну. Но ты продолжай. У тебя голос приятный, дополняет звуки природы.
– Да ну тебя. Вообще больше с тобой разговаривать не буду.
Кэйлани сдержанно улыбнулась и откинулась на жесткую спинку скамьи, прячась в густой тени навеса. Шершень отвернулся, демонстративно уставившись вперед. Прикрикнул на конягу, чтобы ускорил шаг, хотя торопиться было особо некуда – до ближайшей деревеньки еще далеко, а до Дельты и вовсе целый день придется тащиться через леса и холмы.
Он молчал еще долго, но все-таки заскучал. Странно было ехать в тишине, когда рядом попутчица, но та словно и вовсе в разговорах не нуждалась. Наверное размышляла о своих еретиках, или вообще дремала.
– Кэй, можно тебя о чем-то спросить? – не выдержал он.
– Не называй меня так, я тебе не подружка. Что ты хочешь?
«Свернуть в лес, разложить на траве плащ, на плаще тебя и трахать до потери сознания», – мысленно ответил он и зажмурился от удовольствия, представив это во всех подробностях. Но она вряд ли оценит такое предложение. Ну, нет так нет, может, хоть поболтать получится.
– Почему в Алмазные гончие только женщин берут? Работенка-то грязная, опасная. Вот сейчас – послали тебя в Дельту, в самую глушь, одну...
– Отчего же одну? С тобой, – ухмыльнулась она. – Ты ведь знаешь, что мы... приводим приговор в исполнение. Женщина дает жизнь, она же и забирает.
– Забирают все, кому не лень! Дикость какая-то. Нет, мне этого не понять.
– Тебе и не нужно.
Он снова замолчал. Обиделся? Ну и пусть, это ненадолго. Не из тех, кто привык годами обиды взращивать. А вот рассказывать о себе она не желала. И не потому даже, что мирянам не следовало знать о порядках внутри Ордена.
«Предназначение женщины – дарить жизнь. Стать священным сосудом, – прозвучал в голове голос наставника. Так ясно, будто он стоял за спиной. Кэйлани едва удержалась, чтобы не обернуться. – Но не твое. Ты – вместилище греха. Орудие для самой презренной работы. Руки твои в крови, а душа – в скверне...»
Внезапно почудилось, что он каким-то образом наблюдает за ней все это время. Хмурится неодобрительно, видя, как она треплется с наемником, обсуждает дела Ордена с дикарем из Дельты. И то, что она проделывала с этим дикарем вчерашним вечером, тоже видел.
«Шлюха, – презрительно сказал воображаемый наставник. Глубоко посаженные карие глаза на худом лице аскета смотрели с отвращением и в то же время печально, как всегда бывало, когда она разочаровывала его. – Шлюха и шлюхина дочь, дрянная порода. Нашла себе отраду, ублажать такую же грязную обезьяну, как и ты».
– Кэй? – голос наемника донесся будто издалека. – Ты обиделась? Я спросил о том, о чем нельзя?
– Ты мне больше нравишься, когда молчишь, – отрешенно отозвалась Кэйлани, пытаясь выбраться из липкой паутины воспоминаний.
– Я тебе нравлюсь?
«Чем же еще заниматься сосуду греха, как не ублажать обезьян? Значит, ублажу на совесть. Сделаю для него все, чему меня научили».
Как наяву она услышала свист хлыста – чего еще ожидать в ответ на такую дерзость? А потом будет келья, темная, пустая, тесная, с крохотным отверстием под самым потолком вместо окна, чтобы ничего не отвлекало и не мешало каяться в грехах. В последний раз, когда ее вывели оттуда, был солнечный полдень, и Кэйлани на минуту ослепла от яркого света. Сквозь дрожащую пелену она не видела глаз наставника, лишь почувствовала ласковое прикосновение его руки, вытирающей слезы. Тогда ей захотелось прижать его ладонь к щеке, продлить это мгновение столь редкой нежности...
«Его здесь нет и быть не может, – одернула она себя. – Он остался в нескольких днях пути отсюда, а я все вожу его с собой».
– Ладно, молчу, не дуйся только, – сказал наемник и отвернулся, понукая лошадь.
А Кэйлани захотелось, чтобы он говорил, пусть даже чушь, какую обычно нес, лишь бы отвлекал от дурных мыслей. Но, конечно, просить об этом не стала. Ничего. Это все от безделья и монотонной дорожной скуки. Скоро пройдет, когда станет не до того.