– А вообще не надо, – отмахнулся Шершень. Выслушивать очередную слезливую историю не было настроения. Все они тут сиротинушки. Хоть бы раз одна сказала, мол, люблю это дело, вот и подалась в проститутки, заплатил бы такой в тройном размере! – Лучше спой-ка мне что-нибудь повеселей...
Она пела, а он пил тепловатый кукурузный виски. Потом нарисовался тот клиент, из-под которого ее увели, взамен подсунув мосластую Розу. Не из местных, изрядно накачавшийся горячительным, он Шершня не знал и решил устроить бучу. Хоть и пьяный, но на ногах еще держался, да и выглядел здоровяком. Шершень обрадовался было возможности поразмяться, но ниам сочла, что для скандала еще не время: набежали девки, вцепились, заверещали, пришлось разойтись.
Потом была пьянка в общем зале, где новенькая пела уже для всех, потом все-таки состоялась небольшая драка, но быстро помирились. Потом Гортензия пыталась увлечь Шершня наверх, сообразив наконец, что сегодня он будет щедрым. Но тот вдруг понял, что вовсе не этого желает.
Ему захотелось любви. До рассвета оставалось еще много времени. Он вышел из заведения и отправился в жилой квартал, тихий и сонный, где в зелени садов прятались дома городских толстосумов и чиновников. Трезвея от ночной прохлады, свернул возле храма в темную подворотню и ловко, в два прыжка, перемахнул через забор.
В этом городе у Шершня были две приличные женщины, которые не прочь. К одной, супруге почтенного налогового инспектора, заявиться среди ночи не получилось бы. Муж, старый рогоносец, ревновал ее к каждому столбу, платил слугам, чтобы круглосуточно следили. А жаль, инспекторша горячая штучка...
Впрочем, вторая тоже ничего. Малышка Нани. Дурища, каких поискать, зато молоденькая и красивая. И уж точно никто не подозревает эту благовоспитанную барышню в том, что она по ночам любовников принимает, так что можно наведаться без опаски. И спальня ее на первом этаже. И в него, Шершня, влюблена как кошка. Любит и ждет, а он давно тут не был, все глаза поди выплакала. Ну как не навестить!
Тихий условный стук – и немедленно за окном мелькнуло белое, створка распахнулась, выглянуло круглое перепуганное личико. Нарочно караулила, что ли?
– Это ты? – шепнула Нани, высовываясь наружу посмотреть, не следит ли кто. – Это правда ты?.. Ты что же, выпивши?
– Немножко.
Шершень схватил ее, теплую и вялую после сна, притянул к себе, жадно сминая мягкое податливое тело под тоненькой сорочкой. Путаясь пальцами в распущенных волосах, тяжелых и гладких.
– Пусти, нас могут увидеть! – пискнула она испуганно, уперевшись в его грудь руками. Правда, сопротивлялась слабо, для вида скорее. – Ах, что ты делаешь... не надо... Между прочим, я поклялась, что разорву эту ужасную связь. Ведь ты меня даже не любишь... Пусти!
– Нани, девочка моя, я люблю тебя больше жизни! Кисонька, я просто с ума сходил... – он впился поцелуем в ее пухлые губы, и девчонка моментально обмякла в руках. Так-то лучше. Пора бы в дом, а то и правда услышит ее папаша и явится с ружьем. – Подожди, дай перелезу... Как же я скучал!
– Если б скучал, давно приехал бы! А ты тут второй день, да еще живешь с какой-то ужасной женщиной... Прекрати! Не смей трогать меня, пока не объяснишься.
Отпрянула, подбоченилась, надула губки. С ней вечно так: надо потратить время, поуговаривать, нашептать всякую любовную чушь... Интересно, откуда она про «ужасную женщину» узнала?
– Кисонька, это моя работа! Не знаю, что тебе насплетничали, но я люблю только тебя, ты же знаешь. Вот, еле вырвался, чтобы повидаться, хоть голосок твой услышать, а завтра выезжать до зари. – Шершень сбросил жилет и пояс с оружием, оставшись в одних штанах. – Та женщина – Алмазная гончая. Я и сам ее боюсь.
Он вспомнил холодную, строгую Кэйлани и невольно улыбнулся. Как можно бояться такую фею? Что-то она теперь поделывает, небось досматривает третий сон. В его комнате, между прочим. Интересно, в чем она спит? Ночи жаркие, а ну как обнаженной...
– Бедненький мой, – жалостливо протянула Нани, погладила его по щеке. Шершень поймал мягкую ладошку, поцеловал и повлек девчонку в сторону кровати.
– Девочка моя, у нас мало времени, – промурлыкал в маленькое ушко. – Всего ничего. Если меня хватятся, живьем шкуру спустят.
Врал, конечно. Кэйлани только рада будет, если он до утра не вернется. Еще не ясно, пустит ли вообще.
– Любимый, ты так рискуешь ради меня!
В воображении опять возникло прекрасное лицо. Медовые глаза зыркнули с ледяной яростью, словно колодезной водой окатили. Шершень стаскивал с подружки ночную рубаху, а сам размышлял: в чем все-таки спит Кэйлани... Кэй. Не такая уж она недосягаемая, какой хочет казаться.