Брусчатка дороги несколько раз сворачивала под прямым углом - архитекторы древности хотели выстроить город в гармонии со строгим геометрическим узором. Я увлёкся им и не сразу заметил, что навстречу мне нетвёрдой походкой, идёт измождённый, как после тяжёлой болезни, мужчина. Волосы его, давно нечесаные, спутались и отросли, а одежда почти превратилась в лохмотья. Он посмотрел в мою сторону, но сквозь меня, потом зрачки его сузились, а взгляд всё-таки нащупал неожиданную преграду. Он удивился, но как-то безразлично, отстранённо и спросил просто, будто мы с ним были знакомы:
– Ты почему не на площади? Все уже собрались. Все, кто остался, - он издал невесёлый смешок. – И Люцинтар скоро появится. Они думают – он их спасёт, ха-ха… Он и те «герои», которых он созвал – почти все дети ещё, в таких начищенных доспехах и парадных кольчугах, с огоньком в глазах, полные предвкушения, застывшие в ожидании приключений, славы и богатства… Глупые, глупые дети… – он уже не смотрел на меня, просто бормотал что-то неразборчивое, уставившись в пол. И вдруг выпалил, пронзив меня немигающим взглядом, – Тут есть только смерть! Да, да – открой любую дверь в Тансаре и она уже ждёт тебя там – притаилась в тени, как дитя, играющее в прятки, прикоснётся к тебе - и ты водишь!
Незнакомец подался вперёд и положил мне руки на плечи, его лицо оказалось так близко, что я мог рассмотреть узор на радужке этих усталых, безумных карих глаз:
– Мои дети… Мои дети! Я, я… Что я наделал! Но, но, как я должен был поступить? – он снова не смотрел на меня, дрожал всем телом и всхлипывал. Неожиданно он успокоился и заговорил, – Я вернулся домой слегка за полдень, открыл дверь, а в доме стоит такой блаженный аромат свежеиспечённого хлеба и солнце в окна льётся задорно, будто знает, что пришло воскресенье и нужно бы побаловать нас хорошей погодой. Зашёл на кухню – там Рамислава стоит и помешивает что-то в казане – методично так помешивает, будто задумалась о чём. Я ей: «Звёздочка, - так я её называю, - вот раз триста помешаешь, глядишь, и похлёбка слаще станет». И улыбаюсь, как дурак, во весь рот. Она поворачивается медленно-медленно, а я понимаю, что кожа её стала серой, что тебе булыжники на мостовой и даже солнце, залившее кухню, не делает её на человеческую похожей, а глаза, глаза… Глаза ли? Идёт ко мне, а меня страх сковал – не могу и пальцем пошевелить. Понимаешь? Понимаешь?! Я люблю её без памяти, а тут страх, как грязь болотная. И мысль эта. Откуда? Что топор в передней стоит, к стене прислонён. Вдруг чувствую, по спине моей пальчики ползут детские, оборачиваюсь, а там старшенькие мои, близнецы - по шесть зим им в этом году исполнилось. И они тоже, тоже, понимаешь!? А крови сколько было, Утаинтер милостивый, густой, тёмной, как вода в Пустынной в непогоду. По стенам, по полу – бурыми потёками, разводами, мазками. Вот, думаю, Рами ругаться будет – она чистоту страх как любит, а тут такой бедлам. А сам иду в детскую, посмотреть, как там малютка Тамилад. И в голове этот звук звенящий от того, что лезвие топора по полу каменному волочится, только этот противный звук, словно им всё сознание заполнилось, понимаешь? Захожу в комнату, а он стоит в кроватке своей и смотрит на меня. Только это не мой ребёнок, понимаешь? Не мой! Пристально так смотрит, внимательно, огромными глазами чёрными, водянистыми, как у каракатиц, которых рыбаки наши в Сумеречном море добывают. Тамику то моему ещё и двух месяцев от роду не исполнилось, он ещё головку толком держать не научился, а это чудовище стоит ровно так. А потом по быльцам поползло, на пол без усилий спрыгнуло и ко мне идёт. И звон это невыносимый, понимаешь? Звон оглушительный! – он вдруг запнулся. – Всё… Вот и мой черёд водить пришёл.
Голова мужчины упала, будто шея отказалась держать её, а когда поднялась, глаза его были черны, как озёра болотной жижи. Его руки сжали мои плечи, впились в них, словно клещи. И вместе с этой смертельной хваткой пришёл леденящий, парализующий ужас. Он наклонился ко мне, разинув рот шире, чем на то был способен любой из живущих, пытаясь укусить меня. Все последующие действия тело моё проделало само, на одних только рефлексах, выработанных годами тренировок. Я сбил хватку мертвеца единовременным ударом обеих рук, схватил за плечи и оттолкнулся от мостовой. Описав дугу в воздухе, я приземлился за спиной умертвия, развернулся и нанёс точечные удары в шейный, грудной и поясничный отделы позвоночника, сломав их, а вместе с тем, затушив теплящийся в нём огонёк такатен, чёрный и неестественный. Лишённое опоры тело обрушилось на камни брусчатки бесформенной грудой плоти.