Я стоял над останками незнакомца, пытаясь успокоить дыхание и унять бешенное сердцебиение, отдававшееся в ушах гулкими ритмичными ударами. Пустота в мыслях, наступившая в первые секунды после случившегося, сменилась лавиной вопросов, обгоняемых догадками и домыслами. Ответов у меня не было, но я знал, кто мог их мне дать. А потому, едва успокоившись, я продолжил двигаться туда, где чувствовал жизнь. Но шёл я очень медленно – скорбь, нахлынувшая на меня, словно насыпала в моё заплечный мешок тяжёлой морской гальки.
Вскоре я вышел к большой площади, которую в Тансаре называют Сван. Энергетический купол, который я видел ранее, распадался здесь на тысячи аур, сплетавшихся от того, что их владельцы были вынуждены находиться слишком близко друг к другу. Собравшийся люд разбился на две группы, сгрудившиеся на противоположных сторонах площади. Те, кто, как и я, прибыли в город недавно, повинуясь призыву о помощи, или ведомые собственными целями и стремлениями, заняли южную её часть и являли собой пёструю толпу – они надели лучшие платья и мантии, парадные кольчуги и позолоченные доспехи в хитрых орнаментах. Они пришли на встречу с Сильнейшим-из-смертных - такое событие бывает всего раз в жизни, а потому каждый постарался придать своему образу важность, приличествующую случаю. В пустом, наполненном смертью городе они смотрелись так же нелепо, как пышно цветущие яблони над изгнившими трупами, заполнившими его улицы. Те же, кто занял северную часть Свана, о внешнем виде своём думали в последнюю очередь: измученные и растрёпанные, в одеждах, запятнанных своей и не своей кровью, они находились в каком-то коллективном ступоре. Держались в стороне от разодетых чужаков, но и друг другу в глаза не смотрели – стояли вместе, но каждый тут был сам по себе, каждый доверял только оружию, сжатому с такой силой, что белели костяшки пальцев. Казалось, будь у них возможность, они бы вжались в углы и заперлись в домах, разожгли костры и выставили частокол – лишь бы только отгородиться от тех, кого ещё вчера они любили, кто был им соседями и друзьями. Находиться в западне площади, где места катастрофически не хватало, было для них пыткой, а потому разум каждого пытался втиснуться поглубже в тело, ища спасение в иллюзорных стенах из мышц и костей. Повсюду были беспризорные дети, их родители, дедушки и бабушки, братья и сёстры лежали сейчас вдоль улиц Тансара, в пустых домах, заполненных тошнотворным смрадом, в ремесленных мастерских и торговых лавках, залитых кровью. И если души этих людей бродили сейчас где-то в чертогах богов, которым они вверяли себя при жизни, а их осиротевшие чада наводнили Сван, глядя на взрослых глазами затравленных волчат, то значило это, что давеча кто-то вонзил нож в горло матери, кто-то облил маслом и поджог родного отца, кто-то упокоил младшего братика отцовским кузнечным молотом. И не было мерила для горя и страданий, заполнивших старинную площадь, как холодная вода заполняет горло утопленника.
В центре Свана, на каменном возвышении, уставленном теперь резными деревянными стульями, разместился Совет. Правители города кутались в синие бархатные мантии, украшенные серебряными гербами города, пытаясь защититься не то от весеннего ветра, не то от сотен осуждающих взглядов, направленных на них. Городская стража взяла подвысь в плотное кольцо.
Все ждали Люцинтара Кадхааба. Запуганный и отчаявшийся местный люд верил в Сильнейшего-из-смертных, как в мессию; наёмники, обескураженные увиденным в городе, жаждали ответов; а беспомощному Совету Избранный Мистарты виделся последней надеждой восстановить хотя бы слабое подобие порядка и своё доброе имя.
И он явился. Высокий мужчина отделился от толпы и зашагал к занятому советниками возвышению. Никто не видел его среди собравшихся, никто не стоял с ним рядом, никого он не коснулся, чтобы пробраться через это человеческое море. Он пришёл, как приходит ветер – только что было тихо, а спустя всего мгновение деревья гнутся и теряют листья под напором безудержных воздушных масс. Стоящие плечом к плечу стражники не успели понять, откуда взялся чужак, а он уже шептал что-то на ухо старшему Советнику. Опешившие воины запоздало хватались за рукояти мечей, народ загудел и заволновался. Старший Советник – крепкий на вид старик в бархатном берете, с густой седой бородой и колючим взглядом – встал, опершись на резной медный посох, и поднял руку, призывая к молчанию: