Это было несправедливо.
Чтобы восстановить справедливость, в восьмом классе Игорь начал рисовать. Мысленно он становился властелином мира и расправлялся со всеми, кто смел своей счастливой жизнью омрачать его существование. В тетради выстраивались в ряд виселицы, на которых болтались и Верка Симонова, и ее грудастая мамаша, и Костя, и Вадик Лебеденко, и спортсмен Никифоров, и голубоглазая хохотушка Осьмина, и все-все-все.
Фантазии Игоря не отличались разнообразием: он либо вешал одноклассников, в подробностях выписывая детали, либо казнил на плахе. Отрубленные головы рисовал в углу тетрадного листка, громоздя из них башню, как из капустных кочанов. И с лица его не сходила улыбка, когда он подписывал для ясности, где чье тело и где голова.
Конец его фантазиям был положен самым грубым образом: Венька Никифоров подстерег Савушкина в тот момент, когда Игорь был целиком поглощен своим творчеством, и выхватил у него изрисованную тетрадь. Заверещав во все горло, Игорь метнулся за ним, но тетрадь уже перелетела к Осьминой, и та, наморщив носик, открыла ее.
– Вы только посмотрите, какая гадость… – брезгливо проговорила она, перелистав страницы.
Леру окружили со всех сторон, тетрадь пошла по рукам. Сначала все шумели и посмеивались, но очень быстро в классе воцарилась тишина. Эти благополучные подростки первый раз столкнулись с такой жгучей, болезненной ненавистью. Они и прежде интуитивно сторонились Савушкина, но теперь их неясные ощущения получили пугающее в своей откровенности подтверждение.
– Отдайте, – прохрипел Игорь, которого спортсмен Никифоров крепко держал за руки.
– Отдайте ему, – вдруг звонко сказала Лера. – Да отдайте же!
Тетрадь оказалась у нее в руках, и она подошла к Савушкину. Лицо у нее было такое, что Игорь понял: Осьмина сейчас его ударит. И обрадовался. Это поставило бы их на одну ступень, низвело бы первую красавицу класса до положения его, парии.
Но Лера не ударила. Она положила тетрадь на край парты, несколько секунд не сводила с Игоря голубых глаз, а затем приказала Никифорову:
– Веня, отпусти его! Пусть ползет…
И ушла.
Они все ушли, оставив его наедине с тетрадью.
Если бы Игорь мог, он бросился бы за ними… Но что потом? Напасть? Успеть укусить кого-то одного и удрать? Все это было слишком мелко и не соответствовало накалу его ярости. Главное – он хотел выйти сухим из воды, остаться победителем, поэтому драка со всеми обидчиками сразу не устраивала Игоря.
Выйти сухим из воды… Остаться победителем…
И тут Савушкин задумался.
Жуткое варево из злобы, зависти, уязвленного самолюбия и чего-то еще, чему не было названия, бродило в его душе. Игорь вспоминал презрительный взгляд Осьминой, и его бросало то в жар, то в холод. Она еще пожалеет, что смеялась над ним. Они все пожалеют!
К концу недели в голове Савушкина созрел план.
Неподалеку от школы была заброшенная стройка. Игорь знал, что после уроков компания его одноклассников во главе с Осьминой и Никифоровым удирает туда, чтобы спокойно покурить, не рискуя попасться на глаза взрослым.
Два дня подряд Савушкин исследовал стройку, прячась по темным углам, если слышал голоса.
На третий день он отправился следом за компанией.
Игорю не составило труда проследить за ними. Он бесшумно забрался на этаж выше и, лежа на стене, смотрел сверху вниз, готовый в любой момент отпрянуть назад.
Но никто не поднял головы.
Савушкин дождался, когда ребята разбредутся по стройке. Это было что-то вроде игры: поиск укромных уголков. Никифоров с приятелями оказался в одной части стройки, Осьмина – в другом. Пока все складывалось даже удачнее, чем мог надеяться Савушкин.
Стоял май, и сквозь крошащиеся кирпичи пробивалась трава. Игорь вырвал несколько пучков и посыпал сверху на Леру.
– Ой! – Осьмина вскинула глаза, но он успел присесть. – Венька, это ты?
Девочка взбежала вверх по осыпающейся лестнице. Теперь они оба были на третьем этаже, только Игорь прятался за углом. Над ними оставался только один этаж, четвертый, наполовину обвалившийся.