– Ты можешь говорить что угодно, – сказала Майя, не дождавшись ответа, – но я никуда не поеду. И мне будет гораздо легче, если ты перестанешь обижать меня и грубить. И вообще…
Что «и вообще», она не закончила, тонкими пальцами пробежавшись по пуговицам на своей рубашке. Рубашка полетела на пол, и на полу через несколько минут оказалась очень кстати, потому что до спальни они так и не дошли.
Час спустя Майя задремала на его руке, промурлыкав перед тем, как закрыть глаза, что-то вроде «а ты хотел уйти…»
– Слушай, я только…
«…собирался защитить тебя», – должен был закончить Антон. Но замолчал. Ему не хотелось ничего говорить, а хотелось лежать, незаметно засыпая, ощущая тяжесть ее лохматой головы на руке и тепло дыхания на своей коже.
К тому же именно сейчас он окончательно понял, что не сможет сказать ничего, что изменило бы ее решение. Для Майи побег был сродни предательству.
Ему вспомнилась Лена – маленькая, хрупкая, похожая на олененка Лена. Большеглазое чудо, такое нежное, такое неприспособленное к жизни… Стоило им пожениться, и она немедленно уволилась, закатив напоследок на работе грандиозный скандал. Белов тогда удивился: он не представлял ее скандалящей, выясняющей отношения.
Она осела дома, стала много читать, красиво и умно говорила с ним по вечерам о теме совести в творчестве позднего Чехова. Приобщила Антона к выставкам и театру. Была легка, жизнерадостна и чуточку бестолкова – как раз настолько, чтобы это добавляло ей прелести.
И первая сбежала, когда Антона начали выживать из города.
Конечно, он сам предложил ей уехать. Его компаньона тогда убили… Да нет, черт возьми, не компаньона, а Саньку! Хитреца и балагура Саньку, который на всех школьных фотографиях скалил зубы, и даже в детском садике на горшке был снят с лукавой ухмылкой – хоть и беззубой. Саньку, готового лезть за Антона в любую воду, в любой огонь – и все с тем же радостным оскалом. Он и стоя перед дьяволом усмехался бы ему в лицо.
Его застрелили выстрелом в голову. Стоя над телом друга в морге, Антон не чувствовал ничего, кроме недоумения: что они здесь делают, он и Сашка? Им обоим здесь не место.
Он вернулся домой, рассказал обо всем Леночке и прибавил, что ей лучше уехать.
– Да, я тоже так решила, – кивнула жена. Он проследил за ее взглядом и увидел у стены собранный чемодан.
– Когда ты позвонил и сказал, что Сашу застрелили, я сразу подумала – ты захочешь, чтобы я была в безопасности, – прибавила она, глядя на него честными глазами.
Конечно, он именно этого и хотел… И не мог понять, что же его так поразило в этом собранном чемодане с выпирающими боками.
Спустя час Лена уехала. На прощание она ласково погладила его по щеке:
– Бедный мой, бедный! Ничего, это скоро закончится, и я приеду.
Он тупо кивнул, чувствуя то же, что и в морге: глухое недоумение.
Жена больше не приехала. О том, что она подала на развод, он узнал из сухой официальной бумаги. Неприспособленный к жизни олененок обнаружил удивительную деловую сметку, опустошив его счета и отсудив половину квартиры. Воспользовавшись тем, что Антон не вылезал от следователя, Лена вывезла все содержимое квартиры, включая стулья. Мужу она оставила только книги. Чехов с его совестью больше ее не интересовали.
Когда Майя с Антоном проснулись – одновременно, от какого-то звука, – она села на кровати, потянулась к Белову.
– …а ты мне не пообещал, – пробурчала она ему в плечо.
– Что не пообещал?
– Что не будешь больше грубить! Обещай!
Белов, ничего не говоря, просто молча кивнул, соглашаясь: да, он больше не будет обижать ее. Майя с опаской бросила взгляд в окно, ожидая, что отражение снова сыграет с ней злую шутку, но никакого отражения не увидела – только небо, накрывшее макушки домов, и больше ничего.
Валентин Петрович Дымов, начальник службы безопасности Николая Хрящевского, выглядел добродушным, как наевшийся булочек слон. Он даже не смотрел на Игоря и Гену: сидел себе с чашкой в руках, шумно втягивал горячий кофе. Но те сидели перед ним ни живы ни мертвы.
Игорь бросил косой взгляд на Генку. Да, напарник оказался жидковат: вжался в спинку стула и, похоже, даже старался не дышать. Глаза при этом верноподданически выпучил и взирал на Валентина Петровича с готовностью выполнить любые его указания.