— Всё верно — да только, деда, меч этот не покупной и даже не подарок.
Он бережно взял в руки бастард, провёл пальцами по ложбинке кровостока, над которой беззаботно светился весенней зеленью хвойный побег, и только потом спрятал в ножны. Зато полез в сапог и добыл оттуда кинжал. Тут уж у ветерана и вовсе полезли глаза на лоб. Мало того, что оружие оказалось руки того же мастера, с ёлочкой — но ведь, железо! Да ладный какой клинок, так и ластился к руке.
— А ведь, смекаю, не просто так тут разбойники объявились — чуть ли не в открытую, — возница оказался соображением не обделён. Скорее всего, не за так позволял полоскать себя всем непогодам и временам года — если не работал напрямую на какую тайную государеву контору, то уж регулярно постукивал туда наверняка. — За такими клинками охота пойдёт нешуточная…
Он осёкся. Под пальцами его попутчика текло в лунном свете серебро — и странно было видеть, как небесное сияние мешалось с мерцанием богатств подземных недр. А всего-то малый брусок серебра, что господин офицер добыл из вещей… вот отщипнутый из отливки комочек принял меж заботливых пальцев форму…
В ладонь старику упала большая, полновесная серебряная монета. Да вот только, глухой вой отшатнувшегося возницы заглох с бульканьем где-то в горле — за такую деньгу королевский монетный двор преследовать не будет. Не фальшивая, не поддельная… да вот только, не бывает в мире таких краёв и таких стран, где подобное могло бы ходить!
На одной стороне в лунном свете сиял профиль их благородия поручика — словно скалился весело, и даже можно было различить так и пляшущих в глазах демонов. А с другой стороны… внимательно и цепко смотрел он сам. Хоть и в полузабытой кавалерийской форме — да только, в генеральской, с витыми погонами и парой больших звёзд на груди.
Впридачу, по мелкозубчатому ободку шла всё та же еловая веточка — светилась и переливалась, текла и словно даже шуршала на весеннем ветру.
— Вон оно что, — возница принюхался к монете в своей руке и улыбнулся. — Надо же — лесом пахнет, свежестью.
Он хотел было вернуть диковину их благородию, но Ларка отрицательно качнул головой. Забросил в мешок чуть похудевший брусок металла и принялся разбирать спутавшиеся вожжи.
Старик заохал, засуетился — да что ж оно деется? Отобрал бразды правления у офицера, шевельнул ими особым образом. И чуть более резвая трусца коней показывала, с каким же удовольствием те оставили это место, так и напоминающее запахом о смерти.
И через несколько минут на огибающей Палец Великана дороге остались лишь изуродованные трупы да неслышно витающий над ними дух вселенской скорби…
— Ваше величество, если мой опыт и мои умения почитаются лишними, прошу освободить меня от должности, — полковник Блентхейм смотрел твёрдо.
В тронной зале установилась тишина. Такая, что казалось тронь — и рассыплется. Разлетится звенящими осколками, обратится в выкрики вяжущих и тянущих на плаху жертву гвардейцев…
— Полковник, вы — откажете — нам? — взгляд короля лучился кажущимся добродушием.
Полковник не боялся ни бога, ни чёрта, ни паладинов святого воинства — не дрогнул он и в этот миг.
— Ваше величество… хватит распылять силы и заниматься штопкой дыр. Пусть молодые офицеры чуть наберутся опыта, ситуация на границе пока терпит. А сейчас — не дам!
Его величество откинулись на спинку трона, не сводя с дерзкого полковника острого взгляда. Вот уж… первый из Блентхеймов некогда приехал в старое королевство с полуночи, из-за хребта — отказавшись принять единого бога. И с тех пор все они верой и правдой служили медным королям. Но что примечательное, не бывало среди них ни бунтовщиков, ни предателей короны. В герцоги не лезли, но и задних никогда не пасли. Сцепив зубы делали своё дело, потому мнение этого рода частенько стоило иных других…
Туманно-расплывчатое розовое пятно в сторонке дрогнуло — и из него шагнула изящная и красивая волшебница.
— Ваше величество, — как голос Велерины всего в пару слов скользнул от лёгкой укоризны до кокетства, ведомо оказывалось только прародительнице всех женщин. — А давайте и в самом деле, попробуем? Стиснуть зубы, чуть вытерпеть — но зато потом надавать светлым так, чтоб навсегда запомнили.
Двое здоровенных адмиралов, румяных и не совсем уютно себя чувствующих среди этой золочёной роскоши, поинтересовались — а что имеется в виду?
И тут полковник Блентхейм здорово удивил всех. Да так, что его величество ещё долго улыбались в поседевшие усы и смотрели куда-то с мечтательным блеском в глазах…
— Дамы и господа — нападения светлого воинства нам всем уже давно поперёк горла стоят. Да и урон королевству от того немалый… короче. Как только я решу, что сил у нас достаточно — на этот раз перейти хребет самим. Пошарить по их приграничью, выжечь их города и сёла. Поставить в положение обороняющихся — я уж не говорю о том, сколько железа мы захватим первым же удачным ударом!
Жёлчно-костлявый генерал из генштаба подтвердил — эти планы вполне реальны. Слишком уж полагаются паладины на своё мнимое превосходство. Слишком уж привыкли считать себя безнаказанными — по сведениям лазутчиков, медное королевство для полуночных чуть ли уже не превратилось в полигон, где натаскивают молодёжь.
— Да, атаки их сокрушительны — но вот к обороне они не готовы.
Моряки тоже добавили жару — на море нехватка железа не так ощутима, флоты способны биться на равных. А уж забросить в тыл святошам десанты и поддержать их огнём катапульт да волшебников, то дело доброе…
Лёгкое шевеление взглядом — и к одиноко стоящему полковнику Блентхейму бесшумно скользнул старый слуга. Личный, особый, доверенный слуга короля — в те времена, когда молодой его господин в бытность свою принцем командовал полком своего отца, он бессменно пребывал денщиком, слугой и телохранителем… перед полковником возник вычурный, застеленный салфеткой поднос. И вот на эту-то салфетку полковник положил небольшой кругляшок металла, который до этой поры поглаживал в руке.
Вчера к нему обратился бравый ветеран с просьбой принять в Академию. Почти старик, он под ироничным прищуром офицера положил в ладонь того монету. И столь долго размышлял Блентхейм над пахнущей еловой живицей серебрушкой, столь о многом успел он подумать, что лишь кивнул да распорядился вызвать немедля госпожу чародейку…
Лица придворных вельмож да армейских и флотских чинов заметно приподнялись над воротниками и жемчугами в попытках разглядеть — что же оно там такое. Но слуга словно ненароком загородил поднос плечом, бесшумно скользнул к подножию трона и туда, наверх. Уж ему-то дозволялось то, что не дозволено даже фавориткам… личный слуга короля иной раз выше законов или традиций.
Всё же, его величество сумели сохранить бесстрастное лицо. Каковой ценой то далось, знали лишь они сами. Какая буря мыслей и страстей пронеслась за спокойной, сковавшей лицо маской, когда рука его величество зачем-то поднесла монету к носу? А ведь, многозначительные изображения отчеканены на обеих сторонах, ей-богу… древнее пророчество, похоже, начало сбываться…
— Убедительно. Что ж — все, кроме полковника Блентхейма, госпожи Велерины и канцлера, свободны.
Если бы дальнейший разговор возможно оказалось подслушать или же записать, то немало бы любопытного и даже поучительного там выяснилось. Кто был тот молодой поручик, который по пути к месту службы завернул на государев медный рудник, осмотрел его и дал несколько ценных советов по улучшению работ, гадать даже и не приходилось. Кем на самом деле оказался рыжий ротмистр этого года выпуска, если через него к святым отцам утекали сведения, тоже.
Равно как и решено было не дёргать молодого кузнеца и не заставлять работать в Королевской Горке или арсеналах. Пусть и впрямь, опыта наберётся да придумает чего…
Крепость Марыч оказалась и в самом деле замечательнейшим сооружением. Сооружённая в незапамятные времена на вдающемся в море скалистом мысе для защиты от пиратов, она с тех пор неустанно укреплялась и перестраивалась. Несколько раз меняла хозяев — и тогда глаза пролетающих над ней глупых чаек удивлённо рассматривали иные флаги.
Если смотреть лицом на полночь, в страну святых молитв, по правую руку плескалось море. По левую высился каменный кряж, через который по еле заметным тропкам только особо обученные единицы и могли перебираться. А вперёд и назад тянулась прибрежная дорога, по которой в редкие времена мира сновали посыльные, путешественники или караваны купцов.