Лопатка из чулана, которой старая Бельча работала в саду, когда её не особо донимал ревматизм, оказалась в руке кузнеца, а сам он прошёл в самую тёмную тень за кустами спящих роз, под растущий в углу двора старый тутовник. И вот здесь-то, повинуясь какому-то внезапному наитию, Ларка и закопал неглубоко оба клинка.
Духи земли, воды и воздуха! Придите сюда, погрызите чуть это непокорное железо!
Озарение пришло неожиданно. Как ни очищай материал, а вдоволь всякой дряни в нём всё равно останется. Но волей мастера примеси — посторонние и магические — вышли в поверхностный, тонкий слой металла. И теперь Ларка собирался сделать то, о чём слыхал однажды, казалось ещё в той, другой жизни.
Коль найдёшь на старом пепелище тронутый ржавчиной топор или клещи — вернее этого инструмента не бывает. Ржа как раз и съедает вместе с железом всякую дрянь. А вот с медью таковые фокусы не проходят…
Духи понятливо закивали. Да что ж тут непонятного — изъесть верхний слой добротных поковок, примерно на толщину древесного листа. И сделать за ночь то, на что в обычных условиях уходили годы. Наутро чувствующему только и останется, что подполировать лезвия да приделать на клинки рукояти.
Последние-то он ещё утром заказал старому оружейнику из крепости. Тот поначалу в лице переменился, когда Ларка на пробу и как образец показал дареную Ольчей рукоять кинжала. Дескать, не настолько хорош я… но обещал тоже сделать неплохие — раз в подарок высокому начальству надо.
И ухмылявшаяся чему-то на небе луна подмигнула. Серебристым лучиком пощекотала сквозь ещё голые ветви тайное место. И словно дожидаясь именно этого сигнала, духи воды, земли и воздуха принялись за почётную, доверенную им работу.
Словно ожили, засновали тени — то целая ватага чуть не лопающихся от важности земляных образовала круг и повела медленный, едва заметный хоровод. Неспешная, томная, вечная как горы песня неслышно потекла над уголком сада. И как только потайное место оказалось накрыто туманом отчуждения, иными чародеями признаваемым за нереальность, в круг скользнули вода и воздух. Словно две сестры, они принялись поглаживать и ласкать два слабо мерцающих в пустоте клинка. А те в ответ стали неохотно покрываться тёмным, чуть рыжеющим налётом.
— Давай сильнее! — шумнула на них водяница, невесть зачем обернувшаяся вокруг услужливо склонившейся ветки дерева и приглядывавшаяся к делам внизу. — Чувствующий ведь не для себя ладил — для женщины человеков.
Земляные духи чуть ускорили своё движение, сделали явнее неслышный человеку несведущему грозный шёпот, от которого по их прихоти или желанию произрастали или же разравнивались горы. Сползались ядовито-туманной дымкой подземные токи, чтобы затем обернуться рудными гнёздами и жилами, россыпями серебра-злата или гроздьями драгоценных каменьев.
— Не берёт, сестра! — водяница на миг прильнула к клинкам и тут же отпрянула. — Чувствующий наш хороший мастер, добротно сделал.
Откуда-то из самой глубины мелькнула быстро приближающаяся яркая точка. То на один лишь зов прибыл задремавший было меж раскалённых пластов камня огненный дух. Хватило одного только взгляда присматривавшей за работами водяницы на дереве, чтобы вызванный на помощь понятливо кивнул, а потом быстро цапнул вдруг раскрывшейся пастью оба клинка. Надкусил, заставив железо просиять гневными сполохами — и тут же на раскалённую поверхность обрушилась вода и воздух.
Только так работу этого чувствующего и можно угрызть…
А наверху домика спокойным сном хорошо поработавшего мастера спал человек. Легонько улыбался чему-то во сне, и специально приставленный дух воздуха легонько обвевал эфирными дуновениями его лицо. Гордился честью охранять покой чувствующего — и оттого старался бережно, нежно. Навевал самые мягкие и приятные сны, водил душу спящего неведомыми тропками. Отворял любые, недоступные иным дверцы и склонялся в услужливом поклоне.
Угодно сюда? Изволь, чувствующий…
Мария фон Браухич с самого утра обреталась в каком-то взбудораженном настроении. Но скорее в приятном — по всему телу так и пробегала сладковатая дрожь непонятного волнения, а на щёки иногда сам собою вымахивал непонятный румянец.
— Бог мой, неужто на меня весна так действует? — едва слышно, сквозь зубы проворчала майорша и комендантша королевской крепости, и изо всех сил попыталась нахмуриться да принять грозный вид.
Получилось, видимо, из рук вон плохо. Солдаты и их командиры, отрабатывавшие учебную тревогу "захвачена угловая башня", ни разу не сбились и даже — уму не постижимо! — полностью уложились в поистину драконовские временные рамки. Между прочим, ужатые и установленные самой госпожой майоршей.
Усатые солдаты и сержанты весело скалились, потели, гремели медью и вообще носились как угорелые — но с толком. И приглядевшаяся комендантша прославленной в войнах крепости Марыч не нашла даже, к чему придраться. Горжа плотно перекрыта, оба выхода из башни тоже, подкрепление прибыло вовремя. И даже малый платунг арбалетчиков ощетинился тупыми рылами своих орудий с крыши равелина. А особая штурмовая группа рубак и магиков для контратаки уже нацелилась на вход в захваченную башню, чтоб живо вычистить ту от неприятеля.
— Ну что ж — кажется, я таки воспитала из вас неплохих солдат, — снисходительно усмехнулась Мария фон Браухич.
И по гордо выпрямившейся фигуре сигнальщика, поднявшего на мачте флаг отбой, за лигу оказывалось видно — командир доволен!
— Поднять второй флаг — добро, — госпожа майор отвернулась от изумлённого сигнальщика, чтобы тот не увидал опять заливший щёки бывалой амазонки румянец, а пуще того, некую смущённую улыбку.
Потому солдат прилежно оповестил гарнизон крепости вторым флагом — командование выражает своё удовольствие!
А её превосходительство с дробным топотом сапог сбежало с наблюдательной башенки и едва сдерживаясь, чтобы не пуститься вприпрыжку, направилось по галерее в свои покои. В свои тридцать два Мария считалась опытным офицером и бывалой рубакой. Но положительно, нынче окружающая природа что-то уж очень такое необычное нашёптывала.
Вслед за стуком в дверь комнаты сунулся денщик. Тут же подхватил нетерпеливо скинутые сапоги хозяйки, взамен поставив на половичок другую пару. А запылённые утащил чистить — командир крепости всегда должна выглядеть опрятно и образчиком для подражания…
Вот так, босая и не успевшая пригладить щёткой растрёпанные на ветру короткие волосы, Мария фон Браухич и встретила медведем вломившегося в двери поручика.
— Что надо? — комендант крепости даже не сочла нужным наорать на этого… впрочем, особо и не за что пока. — Вон, очередные увольнительные и чеки на жалованье на полке лежат.
Однако не успела офицерша продолжить "бери и убирайся", как вошедший эдак непонятно ухмыльнулся и опустил на стол весьма интересно звякнувший полотняный свёрток немаленького размера. Сердце хозяйки комнаты и крепости стукнуло как-то так, что непонятным науке и здравому смыслу образом оказалось у самого горла. И едва сподобившаяся дышать госпожа майор сама отметила — в каком странном волнении пересохли губы.
— Взятка? — строго поинтересовалась она для начала, уже прикидывая — как бы набраться духу да устроить этому… хорошенький разнос со срыванием шнуров и разжалованием.
Но поручик с самой честной физиономией подтвердил — так точно, ваше превосходительство, мзда и есть.
Верно, верно говорят насчёт того, что как раз любопытство-то кошку и сгубило! Как Мария ни убеждала себя, что прежде чем устраивать выволочку, надо осмотреть свёрток — чтобы в протоколе затем указать характер и точный размер подношения — но обмануть саму себя всё же никак не удавалось. Ладони действовали независимо от воли изумлённо взиравшей на то хозяйки. То есть, развернули ветхое полотно…
Спасибо вам, боги… на глаза просто-таки наворачивались сами собою непрошенные слёзы. Два ладных, блестящей стали клинка-братника лежали в ладонях ловко, надёжно. Ведь не медь и даже не бронза — честное железо. А судя по легчайшей дрожи, самое занятное оказывалось то, что металл этот некогда был добыт да выплавлен светленькими. И теперь наконец пришёл к своему истинному предназначению, стать великолепным оружием против них же.