«Доротея, мой единственный верный друг, я едва удерживаю в руке перо и почти ничего не вижу из-за слез, застилающих мне глаза. Какой ужасный день! Утром, по обыкновению, Гаспар оделся и ушел на биржу искать счастья. Я уже начала привыкать к этому. Устроившись у камина – у нас наступили сильные холода, – я занялась шитьем. Ближе к полудню вошла Марта и попросила выдать ей денег для рынка. Я хотела снять с шеи ключ, но там его не оказалось. На ночь я снимаю ключ, а утром снова надеваю его и весь день ношу рядом с распятием. Но теперь я стала такой забывчивой… Пошарив в кармане платья, я все же нашла ключ и, вынув из шкафа шкатулку, отперла ее. В следующий миг мои колени подкосились, я бы расшиблась о каменные ледяные плиты пола, если бы подоспевшая служанка не подхватила меня сильными жилистыми руками. Шкатулка была пуста! Марта взглянула на нее и тоже все сразу поняла. Она усадила меня в кресло и, скорбно поджав губы, подкинула в очаг несколько поленьев. И вовремя, меня начинал бить озноб, но не от холода, а от волнения. “Что ж поделать, хозяйка, – сказала старуха, перемешав угли и дав дровам разгореться. – Такова ваша доля. Хозяин не так плох, как кажется, намерения-то у него добрые. Только вот беда, не переспоришь его. Задумал разбогатеть на бирже, и все тут! Такой человек вроде горького пьяницы – и рад бы остановиться, да уж не может, сама кровь в нем отравлена. Давно он подбирался к вашим деньгам. Видно, ему невтерпеж стало…” Старуха говорила и говорила, а я думала только об одном – что он скажет мне, когда вернется? Что я ему скажу? Но конечно, я никак не ожидала того, что произошло дальше…
Гаспар вернулся раньше обычного, страшно возбужденный, будто пьяный, но я тут же уловила, что вином от него не пахнет. Он пошатывался, хохотал и, увидев меня в кресле, где я просидела весь день, готовя приданое малютке, громогласно заявил: “Ну, теперь-то ты не скажешь, что я плохой муж! Кто еще дарит женам такие подарки!” Я, пытаясь говорить спокойно, спросила, о каких подарках речь? Гаспар вынул из кармана свернутую бумагу и потряс ею в воздухе: “Полюбуйся, что я купил для тебя и мальчишки! Это предложение только что появилось на бирже, а я, не будь дурак, и ухватил его за полцены, пока другие озирались по сторонам и считали дохлых ворон! Это алмазы Голконды, деточка, алмазы из Индии! Восемь крупных розово-лиловых алмазов, от шестидесяти до семидесяти карат, целое ожерелье, достойное французской королевы, и все это твое!” Признаюсь, сестра, на миг у меня закружилась голова. Что было тому виной – мое положение или страшные волнения, испытанные мною за день, или болтовня моего супруга об алмазах – не смогу сказать. Придя в себя, я попросила дать мне взглянуть на эти удивительные сокровища. Эта просьба вызвала волну гневных насмешек. Он кричал, что я ничего не смыслю в делах, понятия не имею о том, что такое письменное обязательство покупки, сунул мне в лицо бумагу, которой все время размахивал, и велел взглянуть на подпись. “Вот подпись человека, который обязуется продать мне камни по этой цене, как только прибудет вместе с ними в Европу! Видишь – Жан-Батист Тавернье, черным по белому! Я купил это обязательство за каких-то четыреста флоринов, причем частично они покрыли сумму сделки! Тут алмазов больше, чем на сотню тысяч флоринов, а я заплачу за них всего пятьдесят тысяч, благодаря тому что вовремя заключил договор!” Содрогаясь всем телом, я ответила, что, происходя из старинной купеческой семьи, уж конечно, имею понятие о том, как совершаются сделки по письменным обязательствам. Но если для него не составляет труда заплатить пятьдесят тысяч флоринов, отчего он взял из моей шкатулки какие-то жалкие четыреста? Взрыв его негодования был ужасен и в то же время жалок. Сперва Гаспар кричал, что я сошла с ума, решаясь его обвинять в воровстве, потом велел позвать Марту, чтобы уличить старуху в хищении денег, но тут же переменил свое решение и заявил, что я, верно, сама как-то их потеряла и забыла об этом. Чем больше муж неистовствовал, тем яснее для меня становилась истина. Наконец он умолк, и я, воспользовавшись затишьем, спросила: “Дорогой мой, скажи правду, что осталось от моего приданого?” Ты помнишь, Доротея, за мной дали тридцать тысяч флоринов в Брюгге и двадцать тысяч переводом на банкира в Амстердаме. Муж, поперхнувшись, заявил, что у меня нет права требовать от него отчета. Тогда я пригрозила, что напишу отцу, и он приедет сам, чтобы навести порядок в моих имущественных делах или пошлет представителя. Деньги, которые пошли в приданое, наживались нашей семьей не вдруг и были даны не на пустяки, а для обеспечения будущего наших детей. Об этом сказано и в брачном контракте. Если этот капитал затронут или, еще хуже, полностью растрачен, я имею право взыскать его с супруга через суд.