Гаспар с торжествующим видом ждал ответа, а я в этот миг гордилась им. Но только почему он так поздно проявил свой недюжинный ум! Увы, никакие уловки не смогут спасти нас от разорения. Панно было оставлено, никто не захотел ссориться с моей влиятельной родней, камни уцелели… Но больше у нас ничего нет. Мы в полном смысле слова нищие. Чувствую страшный упадок сил, больше не могу писать. Этот день может стоить мне жизни».
В начале марта 1636 года, по печальному совпадению, примерно в тех же числах, когда попала в больницу и скончалась Альбина, в Брюгге было отправлено последнее письмо, которое Александра извлекла из пачки. Она поняла, какое известие в нем заключено еще прежде, чем прочитала первые строчки, написанные уже другим почерком – крупным и неровным, тут и там украшенным залихватскими росчерками, похожими на страусиные перья.
«Любезная сестра, – писал Доротее сам Гаспар Ван Гуизий, как убедилась трепещущая художница, тут же взглянув на подпись, – сообщаю вам печальную весть, которую вы должны перенести с христианским смирением. Сего числа, четвертого марта, незадолго до полуночи, скончалась от родов моя драгоценная супруга, Каролина, оставив меня вдовцом с малюткой на руках. Она разродилась девочкой, хрупкой и слабенькой, так как дитя появилось на свет месяцем раньше срока. Умирающая успела высказать пожелание, чтобы дитя назвали в вашу честь, сестрица. Обстоятельства мои таковы, что я сам не могу растить этого ребенка. Дом на углу Еврейской улицы, хозяином которого я еще являюсь, на будущей неделе идет с молотка, так что я остаюсь на улице с тем жалким скарбом, который господа банкиры не сумели у меня отобрать. Если вы, сестрица, будете так добры, что сами приедете и заберете названную вашим именем малютку или же пришлете за ней кого-нибудь, я буду вам навеки признателен, потому что у меня на руках это дитя не проживет и месяца. Надеюсь, что вы и ваше уважаемое семейство сможете вырастить девочку в лучших правилах благочестия, которым отличалась моя покойная супруга Каролина, урожденная Ван Хейс. Я же, несчастный отец несчастной малютки, не могу дать ей ничего, кроме своего запятнанного имени и отцовского благословения – а имеет ли оно хоть какую-то цену, исходя от человека, погубившего свое имя и состояние, истерзавшего чистую, невинную душу своей утраченной супруги? Впрочем, маленькая Доротея Ван Гуизий не нищая. Вместе с девочкой я отошлю в Брюгге свое панно, которое у меня много раз пытались купить за высочайшую цену и которое я никому не желал продавать, так как оно некогда удостоилось одобрения самого Хендрика де Кейсера и послужило мне пропуском в цеховую корпорацию… Также я даю в приданое дочери восемь розовато-лиловых крупных алмазов, недавно приобретенных мною, редких и имеющих высочайшую цену. Ожидаю скорейшего ответа и да пребудет с вами милость Божия, любезная сестра».
Это последнее письмо само по себе представляло величайшую ценность для любого музея в Бельгии или Нидерландах, так как обе эти страны по праву считали мастера своим достоянием. В Брюгге он родился и сделал первые шаги на поприще резьбы по дереву, после переехал в Антверпен, бывший Меккой всех искусств в начале семнадцатого века. Оттуда его выгодным предложением переманили цеховые старшины Амстердама. То была первая уступка жажде наживы, совершенная гениальным художником, разуверившимся под конец жизни в своем искусстве и погрязшим в сомнительных биржевых сделках. Закончив разборку писем, Александра убедилась, что совершила лучшую в жизни покупку. Никогда прежде ей не случалось приобретать ничего столь же ценного – как в коммерческом, так и в нематериальном плане.