Просматривая оставшиеся на дне коробки бумаги, она отыскала еще один автограф мастера. Это была сугубо деловая записка, нацарапанная наспех, без подписи, но женщина узнала автора по почерку. «Любезная сестрица, – писал тот, – в целях безопасности пересылаю то, о чем я вам уже сообщал, в тайниках, которые находятся с оборота моей греческой волшебницы. Сама Цирцея с ее немалым животом, да семь свиней – вот восемь тайников, достаточных по размеру. Задняя панель сдвигается, стоит только вынуть деревянные втулки, прилаженные вдоль всей рамы. Эти тайники, как и сам сюжет, придумал для меня мой учитель Ян Ван Мильдерт, большой любитель таких штук. Я никогда ими не пользовался, забыл и думать, да вот, подвернулся случай. Надеюсь, вашему семейству не придется попрекать меня тем, что я оставил дочь нищей. Настоятельно прошу вас, сестрица, хранить в тайне переданные вам ценности, так как господа банкиры способны вырвать последний кусок мяса из вашего покорного слуги и не пощадят также мою бедную дочурку, если узнают, что я, будучи банкротом, сумел все же ее обеспечить. Итак, храните тайну, дорогая сестра, и храните мою бедную дочь, вашу крестницу. Остаюсь ваш друг и брат, не теряющий надежды на поправку дел».
Итак, сделала вывод художница, из Амстердама в Брюгге отправились диковинные дары. То была новорожденная слабенькая девочка, для которой путешествие в весеннюю распутицу могло стать роковым, а также громоздкое панно, изображающее Цирцею со свиньями и скрывающее в себе третий, тайный дар. Восемь крупных индийских алмазов редкой красоты и высочайшей стоимости.
Как ни рылась Александра в оставшихся бумагах, как ни ломала голову над тем, выжила ли девочка и какова была ее дальнейшая судьба, об этом не удалось составить даже догадок. Доротея, судя по всему, принявшая на себя материнские обязанности, дневниковых записей не вела, а из ее хозяйственных заметок, крайне непоследовательных, нельзя было сделать выводов, появился в доме ребенок или нет. Архив заканчивался 1637 годом и вновь представлял собой набор деловых писем, поручений и векселей – все больше по-фламандски. Дверь, так внезапно открывшаяся в прошлое, захлопнулась, волшебный свет, лившийся из нее, погас. Голос Каролины, хрупкой и упорной молодой женщины, жестоко обманутой поманившим ее счастьем, навсегда умолк.
И это было бы концом истории, заворожившей Александру, ставшей на короткое время смыслом и центром ее существования, если бы не одна удивительная случайность – счастливая или роковая. Позже, неоднократно вспоминая момент, когда ей открылась правда, женщина пыталась восстановить свои ощущения, но почему-то в памяти возникал только тошнотворный страх, наполнивший душу, как будто она прикоснулась к чему-то смертоносному, таящему угрозу. Конечно, то была немыслимая удача, но почему тогда Александра так испугалась, будто ощутила некую черную тень у себя за спиной, в сумерках мансарды?
Это случилось в середине марта, поздно вечером. Давно наступила оттепель, с крыши капало, в мастерской трудно было дышать от сырости. Женщина сварила себе кофе, открыла для недавно вернувшейся из длительного загула кошки банку консервов и пристроилась с сигаретой на краю рабочего стола. Она рассматривала бельгийский каталог. Ехать в Брюссель Александра уже не собиралась, заказов набрать не удалось. Покойная приятельница как в воду глядела. Перелистывая страницы, испещренные фотографиями, художница с ленивым любопытством разглядывала предложенные лоты, играя про себя в любимую игру: «Что бы я купила, если бы имела кучу денег?»
Получалось, что немногое. Выбор оказался в самом деле удручающе стандартным. В середине каталога, на развороте, была помещена большая черно-белая фотография резного деревянного панно, датированного концом восемнадцатого века. Автор, как у большинства произведений декоративно-прикладного искусства, неизвестен, место нахождения – Брюгге, в частном собрании. «Семь смертных грехов» – Александра прочитала название и принялась рассматривать фотографию. Ее прежде всего привлекло высокое качество исполнения. От женщины, изображенной в центре композиции, невозможно было оторвать взгляд. Ее улыбка, лукавая и задорная, ямочки на круглых от смеха щеках, пышные плечи, массивные бедра и весьма округлый живот – все это было очень по-фламандски, совершенно в духе Рубенса. Свиньи, теснившиеся вокруг красавицы и, судя по названию панно, олицетворявшие собой грехи, также вышли необычайно живо и прямо-таки излучали довольство и жизнелюбие. Аллегория, впрочем, показалась художнице притянутой за уши.