Негромкий стон выводит меня из транса, тихо ругнувшись я вспоминаю, что хотела обработать раны чужака. Я снимаю пучки трав с балок и завариваю целебный настой, нахожу две ровные ветки и накладываю шину на сломанную ногу. Грубо, поверх штанины, но пока и так сойдет – лишь бы не начал буянить да не повредил ногу еще больше.
— Где я? Что за хрень происходит? – сиплый голос срывается, и я подаю ему берестяной ковшик с травяным чаем. Он вздрогнул, но все выпил.
— Ну, давай поговорим. – выхожу из тени и сажусь на чурбан рядом. – Если для тебя это внезапность, то я тебе напомню один эпизод. Два года назад, ты приехал в местные горы на охоту, скорее всего без лицензии, и убил лесника – мою мать. Да, ты не оставил никаких улик, но я запомнила твой запах, и вот ты снова сюда приехал. Прямо ко мне в лапы.
По глазам вижу, что он помнит, сейчас начнет оправдываться и нести чушь.
— Это была случайность. Несчастный случай. – он всматривается в мое лицо и его не пугают мои желтые глаза, отражающие свет – глаза зверя. – У меня было разрешение охоту. Я выслеживал марала и повстречал крупного самца. Он сильно хромал – его подрали волки или рысь, и я решил добить подранка. Я уже прицелился, когда с дерева на него с воем бросилась какая-то тварь – я не рассмотрел, кто это был и с перепугу нажал на спусковой крючок. Пуля угодила прямо в грудь этому существу. – тут он запнулся. То ли подбирал слова, то ли растратил все силы.
А меня уже затопила волна гнева. Не могла моя мать, даже в трансе, не заметить человека в лесу. Обычно она охотилась далеко, там, где болота охраняли бы ее от лесников. Она была чистой Алмысты и в лесу ее бы не выследил ни один охотник, а в трансе, когда лес был прозрачен для разума Алмысты — и подавно.
— Послушай, я…- снова начал человек
— Все, заткнись, хватит! – я подхватилась с чурбачка и выскочила вон. Надо отдышаться и обдумать то, что он сказал.
Ярость бушевала в груди, я не могла поверить, что моя мать была настолько неосторожна, чтобы показаться на глаза человеку. Надо было оставить этого нахала в кустах и пусть бы его медведь съел.
2
Побродив сколько-то времени у края болотца, я успокоилась. В животе начинало ныть и я вспомнила, что уже сутки не ела ни крошки. Ухватившись за новое дело, которое позволит отвлечься, я села и вошла в транс, мысленно раскинув сети далеко-далеко. Я видела небольшое стадо косуль и семью кабанов, но вдалеке. А вот рядом кормилась пара тетеревов. Сбросив забытье транса, поднялась и бесшумной рысью помчалась на полянку. Голод обострил мои инстинкты зверя и вскоре птицы трепыхались в моих руках. Я свернула им шею и, не удержавшись, напилась теплой крови. Мать предупреждала меня не делать так часто – можно потерять власть над зверем внутри, но сейчас мне было все равно. Может и она, устав от жизни с людьми, дала волю своему зверю.
В избушке все было тихо. Человек нашел мою аптечку, догадался сам промыть раны, перевязал чистым полотном, выпил настой и сейчас спал. Оно и к лучшему, не хочу я с ним беседы беседовать. Я ощипала птиц, выпотрошила, промыла тушки в ручье. Одну разделала на куски и уложила в бадейку, пересыпав солью с травами, вторая пошла на суп. Жаль, не захватила хлеба с собой, придется месить тесто, печь лепешки. Знакомые домашние хлопоты не отнимали внимания, руки все делали сами, а мысли все крутились вокруг тех слов. Я не верила ему, но память услужливо подкидывала эпизод за эпизодом. Тогда, два года назад, мать стала вовсе нелюдимой, могла по месяцу не появляться на лесничьей станции, летом я могла ее вовсе не ждать, зимой она пережидала в тепле самые сильные морозы, снова уходя при первой возможности. Может смерть отца так ее подкосила, а может зверь взял верх. В таких невеселых думках прошел остаток дня и сумерки сгустились над лесом. Я зажгла керосинку и сняла чугунок с горячей буржуйки – суп удался на славу, жирный, с ароматными травами. Лепешки тоже были готовы и лежали на столе, под чистой тряпицей. Я с удовольствием принюхалась и подумала уже будить чужака, когда тот сам заворочался и проснулся.
— Как хоть звать тебя?
Я задумалась. Ненависть все еще ворочалась в груди, но если он говорит правду, то вроде как и не виноват. Тем более он дальний сородич… Что же делать теперь – никто не подскажет.