— Много же ты знаешь, — сказал Вермир, медленно, через боль, поднимаясь. — Ладно, хочешь Водника? Забирай, но если он выживет, то я приду за тобой.
— Договорились.
Вермир поковылял к мечу, онемевшее, гудящее и ноющее от боли тело не хотело двигаться, крича, вопя. Чужая кровь во рту не вызвала рвотного рефлекса, организм, измученный голодом и ранами, просто не мог позволить потерять хоть какую-то энергию. Гнев пропал, как осевшее пламя, оставил ярко-красные угли и пустоту.
— Подожди… — сказал Вермир, поднимая меч, клинок медленно уполз, а рукоять легла под пояс. Гихил навис над истекающим кровью Водником и посмотрел в ответ на оглянувшегося Вермира. — Подожди! А где же люди? Где люди? В какой бы я дом не заходил, везде никого не было…
— Люди? — громко, на всю улицу спросил Гихил. — Ты не знаешь? Больше никто не контролирует город, оцепление спало, все, кто смог, уехали, остались лишь совсем бедные и нищие, они живут на окраинах, а не в центре.
— И за что ты боролся? За оборванцев? За власть над людьми, у которых нет ничего, кроме тела и семьи? За мёртвый город?
— Именно за него, — сказал Гихил и перевёл взгляд на Водника. — Именно за них.
Вермир пошёл вперёд, не особо заботясь о направлении, с тягучим, отвратительным чувством, будто что-то потерял, такое важное, неоспоримо ценное. И это что-то — цель. Больше нет смысла гореть ненавистью и нет возможности безнаказанно убивать, все они, так яро желавшие убить, истерзать, принести страдания, исчезли, оставив без маяка, без света, указывающего дорогу. Вермир понял, что потерялся, что давно не драконоборец и не имеет цели, не знает, что дальше делать, как жить и чем заниматься, что он чужой для всех и потерял место в мире. Он больше не имеет права убивать и испытывать при этом мнимое наслаждение, подкреплённое праведной целью, а если подумает, помыслит и решится о подобном, то не просто изменится, а станет совсем иным человеком. С этими мыслями Вермир дошёл до окраин, покрытых бурьяном, с заваленными домами и рухнувшими заборами, с грунтовой, пыльной дорогой и осознал, что не может это терпеть, это гнетущее чувства пустоты и отстранённости, будто стёрся, и надо с кем-то поговорить, вывалить тяжкий груз на другие плечи, получить важный и ценный совет, потому что сам ничего не знает.
Вермира прошиб пот и слабость, дикая, сводящие и так побитые ноги, в желудке засверлило, а свежие раны прожгло, тупая боль приобрела острые края, освободившись из оков горячего боя. Вермир вспомнил, обещал доктору, что придёт за ответами, но, падая в бурьян, понял, что не хочет ответов, что и так сломлен.
Герой
Утром стало легче, душевная боль заросла, будто рана, а физическая утихла, хоть и взвывала при каждом движении, мышцы вопили, но работали. Вермир проснулся от того, что солнце печёт голову, и сразу пошёл в лес. Содрал грязные от крови рукав и перевязал раны на предплечье. Несмотря на то, что вчерашние мысли казались далёкими, как заснеженные горы, и странными и душа оказалась в равновесии, Вермир не смог оставить всё на своих местах и вернуться к размеренной и тихой жизни драконоборца, знал, что не позволит этому произойти, но и не понимал, что делать заблудшей, отвергнутой душе, пошедшей против всех, наплевав на правила и законы, что делать, когда пошёл против мира. И дракон даст ответ, возможно, не тот, который так страстно желаем, но который нужен.
Дорога оказалась тяжёлой, разрисованной болью и самокопанием, каждый мускул кричал, будто сейчас порвётся, а навязчивые мысли лезли, как мошки. Пот стекал по телу, попадал во всё ещё свежие раны, вызывая приступ дерущей боли. Но всё же Вермир дошёл, хоть несколько раз упал в овраг и делал передышки. Знакомый каменный выступ оказался моральной преградой, которая сломалась за несколько минут, но страх падения тряс, как в дрянной телеге. Вермир боялся, что тело не справится, а когда начал переходить и случайно посмотрел вниз, то встал в ступоре, задумываясь о позорном возвращении назад, но смог пересилить себя и заставил перелезть через дыру в уступе и дойти до каменного плато.