— Пойдёмте, — глухо сказал Нелд, разворачиваясь.
Ифи встал сразу за Нелдом, и как только дверь открылась, то сразу прочувствовал вонь, но не зажал нос лишь из уважения. Запах такой, будто попал в камеру пыток, повсюду кровь, искорёженный человек, ужасный запах, мухи. Мир будто потерял все краски разом, оставив лишь кровавый цвет, но Ифи нацепил маску доброжелательности, поставил стул у кровати и сел.
Вермир не сразу понял, что зашло двое, а не только Нелд. Он медленно повернул глаз к Ифи, зрачок наполнился изумлением.
— Здравствуйте-здравствуйте, — проговорил Ифи, — надеюсь, вы меня не забыли. Хе-хе. Плохое с вами случилось, Вермир Малдович, но не для того я пришёл, чтобы ещё более вгонять в сердце ваше тоску, а для того, чтобы уведомить вас, мы это просто так не оставим. Случай этот крепко задел нас, так что уже ищем негодяев, дабы придать правосудию, ну а вам… вам постараемся помочь, чем можем. Таков сказ градоначальника нашего, Вергилия Суальского. Я с этими словами и намерениями вполне согласен. Не должно было с вами такое случиться, да не с кем не должно… Эх, да вот… ну, что остаётся, крепитесь, терпите. Знаю-знаю, и сказать что-нибудь хотите и возразить, может, а говорить не можете. Ну, духом не падайте, терпите, всех перетерпите, гадов-то этих перетерпите. А стража обязательно найдёт негодяев, я вам слово даю. Ну, навестил, проведал, пора и дальше бежать. Прощайте.
Ифи вышел спиной вперёд, не закрыл за собой дверь и поспешно выбежал из таверны.
«Выжил», — подумал он, — «кровью захлёбывается, вонью задыхается, а умирать не собирается».
Нелд вздохнул, не зная, что сделать, что сказать, чем помочь, чтобы облегчить ношу друга, захотел сказать подбадривающую речь, но через пару секунд подумал, что будет неуместно и совсем не подбадривающе. Он взглянул на перевязанную голову и откинул взор, не понимая, как помочь, как подступиться, боясь сделать ещё больнее, обидеть, испугался, что сделает только хуже, и решил, что лучше ничего не делать.
Просидев пару минут, он сказал:
— Ну, я пойду. Вечером зайду, как обычно.
Вермир боковым зрением видел, как Нелд осторожно, но поспешно вышел, закрыв дверь. Ему больно, стыдно, за то, что друзьям приходится за ним убирать, помогать, перевязывать раны, смотреть на гниющие, кровоточащие раны, смотреть на этот ужас, и в высшей степени обидно за боль, за изуродованное лицо, за отнятый глаз, обидно, что потерял красоту, и ещё больше обидно, что ничего бы этого не было, будь он жёстче, сломай он руку здоровяку, то всё было бы в порядке. Он много над этим думал, с тех пор, как очнулся. Всё было бы по-другому, если бы он не раздумывал о целесообразности поступков, а просто делал.
Прошло три дня, после того, как Вермир шёл по улице весь в крови. Он не помнит почти ничего, лишь непонятные отрывки, не помнит, как пришёл в таверну, два раза постучал, медленно, могильно, и упал на открывшего дверь Нелда. Посетителей было мало, но все смотрели с открытым ртом и полупустой кружкой в руках. Дора подбежала, заревела, Нелд стал её успокаивать, пытаясь заткнуть раны. Кое-как через пару минут они втащили Вермира на второй этаж, Дора не переставала рыдать, а Нелд что-то бормотал. Уложили тело на постель, Дора дрожащими руками обмыла раны, все лицо, изрытое рвами, Нелд бегал по всей таверне, ища чистые тряпки, и послал за доктором. Продырявленное веко опустилось в глазницу, весь живот залит кровью, а из огромной раны хлестала кровь, будто из крана, губы посинели. Дора всё время бросалась проверять пульс, местами пропадающий, но всегда возвращающийся. Нелд же не мог смотреть на лицо друга и пару секунд. Доктор пришёл спустя пятнадцать минут, всё это время Нелд пытался успокоить Дору, но сам ужасно боялся, Дора припадала к груди, проверяла, дышит или нет. Доктор нисколько не ужаснулся, лишь слегка удивился, выгнал всех и остался один на один с истекающим кровью телом.
Вермир очнулся всего лишь за пару часов до прихода Гихила, и первое, что почувствовал, тягучую боль в левой глазнице, щипание на лице и огромный пульсатор в животе, будто сердце находится именно там и стучит, словно молот.
Вермир жалеет, что вообще полез разбираться, уловил себя на том, что готов отдать всё, лишь бы с ним ничего не случилось. Готов отдать Дору на изнасилование, таверну Нелда на разнос, всё, лишь бы не покалечили, но сразу же будто кол вонзился в грудь, он пристыдил себя, за то, что поддался страху, что готов даже подумать об этом, но как только прошли эти мысли, пришли другие, гласящие, что надо было бросить всё и всех ради себя. Он метался от одной мысли к другой, от высшей морали до низшего цинизма, но так и не смог найти выход. Разум, словно безумный, метался меж мыслей, идей. Хоть тело и слабо, хоть трудно говорить, но разум крепок, ясен, разгорается, как костёр.