— Я слышал, как ты вчера кричал, — сказал убийца, когда Вермир прошёл рядом.
— Поздравляю, — безразлично ответил Вермир.
— Что-то случилось?
— Не твоё дело, — всё так же без эмоций сказал Вермир, но где-то там, в глубине задрожали струны.
Вермир дошёл до речки, с хрустом суставов присел и стал умываться.
— А как же налаживание отношений? — крикнул убийца.
Вермир встал, тряся руками, и пошёл обратно домой.
— Отношения важны только тогда, когда тебе удобно, не так ли? — спросил убийца, глядя на Вермира. — Тебе не важны другие, хочешь лишь исполнить свой замысел, ты ничем не отличаешься от них, ты только прикрываешься дланью драконоборца.
— Слушай ты! — вскричал Вермир, взглянув на убийцу, тот увидел что-то в этом взгляде, что-то в этом глазу, вжался в кол, страх прокатился по его лицу. — Если думаешь, что твоя наибольшая проблема это я и мои дела, то ты ошибаешься так горько, что проглотишь свои локти.
Вермир замолчал, глядя на убийцу, но взгляд уже не тот, вспышка ярости испарилась так же быстро, как зажглась. Он вернулся в дом и лёг на кровать. Пустота затмила его разум, чувства пропали, он ничего не ощущает, ни боли, ни раскаяния, ни стыда, всё прошло, словно жуткий шторм сменился приятным бризом. Даже от недавней вспышки ярости ничего не осталось, он не сожалеет, что сорвался. Пустота заглянула ему в душу, а он не оказался сопротивление.
Пролежав так, смотря в потолок, полчаса, Вермир встал, взял мешочек с монетами из сумки и вышел из дома, не забыв запереть дверь. Он не знал, куда именно идёт, но знал, зачем идёт. Единственное, что он чувствовал — это засасывающую дыру в груди, которую необходимо чем-то заткнуть, скормить ей что-нибудь, чтобы прекратила затягивать во тьму эмоции, словно чёрная дыра.
Капюшон только немного прикрывал лоб, а бледная тень даже не скрывала лица, но Вермиру всё равно, он шёл уверенным шагом к центру города, поглядывая по сторонам, пока не увидел жёлтую вывеску с двумя заглавными буквами «Т.Б.». Войдя внутрь, Вермир увидел пустующий зал, всего пара посетителей оккупировала свои столы у углов и подальше от света свеч, за стойкой никого, лишь трактирщик одиноко протирает кружку. Вермир прошёлся до стойки под скрип досок и сел на неудобный жёсткий табурет.
— Добрый день, — вяло, безразлично, словно жующий верблюд, сказал трактирщик, харкнул на стойку, а после протёр тряпкой. — Чего желаете?
— Налейте чего-нибудь покрепче, — сказал Вермир тускло. Трактирщик поставил кружку, которую протирал тряпкой. — Только не эту, дайте другую кружку.
Трактирщик пожал обвисшими плечами и снял с полки другую кружку. Вермиру хотелось верить, что эта кружка не прошла экзекуцию. В кружку бросилась прозрачная жидкость, по трактиру разнеслась вонь, заставляющая горло першить.
— Медная, — сказал трактирщик, взяв с полки другую кружку и протирая её тряпкой.
Вермир достал из мешочка монету и положил на стол. Трактирщик поставил кружку на стол, сгрёб монету тряпкой и закинул под стол, а после вернулся к протиранию кружки, изредка протирая стол слюной. Вермир ничего не сказал, глядел на эту вонючую кружку, заполненную до краёв, не в силах уйти, но и не испытывал желания выпить это, но дыра сосала. Ему показалось, что это поможет, что хоть чуть-чуть, но уменьшит пустоту, сделает лучше. Он выпил залпом, горло обожгло, пара капель попала не в то горло, тяжкий кашель зазвучал в таверне, как отбойный гонг. Посетители посмотрели на него, как на неотёсанного дурака. Трактирщик даже не обратил внимание, жевал невидимую жвачку. Вермир прижал предплечье ко рту, вдохнул потёртый запах плаща.
— Ещё? — спросил трактирщик.
— Да, — сипло выдавил Вермир и положил монету на стойку.
Ему не стало легче, лишь разум немного помутился, будто что-то горячее сбросили в желудок, а оттуда поднялся фонтан, бьющий в голову. После второй кружки, пошло обильное слюновыделение, подступала тошнота, в желудке, как в печке, горел огонь, стало тепло. Вермир словно дышал огнём, но только дурнопахнущим, при этом чувствовал, что если выпьет ещё одну кружку, то трактирщику придётся потратить пару дней, чтобы скопить слюны.
Вермира быстро развезло, мир начал пошатываться, но тошнота ушла восвояси, глаза затупились, остеклели. Он что-то неразборчиво бормотал под нос, из глаза катилась слеза за слезой, нос зашмыгал, и всё, что смог сделать, это достать медную монету из мешочка, который со звоном упал на пол, и положить на стойку. Он понимал, что упали монеты, даже видел это, но они не вызывали никаких переживаний, ему было всё равно. И он бы не смог их поднять, не упав.