— Это Надежда Яковлевна, она приехала, — с дрожью в голосе прошептала Марина. — Давай потихоньку встанем, хоть оденемся.
— Тс с… молчи! Может, она подумает, что меня нет дома, и не заглянет сюда.
Марина кивнула головой и больше не пошевелилась. Разум говорил ей, поверить в это невозможно, но в такой безнадежной ситуации оставалось лишь надеяться на чудо. Ее сердце гулко стучало, а в голове метались и кружились мысли, как стая галок в вихре урагана: все пропало, какой позор! Как бы она хотела в эту минуту превратиться в невидимую ничтожную букашку.
х х х
Тем временем, войдя в дом и поставив сумки на пол возле вешалки, Надежда Яковлевна опустила уставшие руки, немного так постояла, осматривая прихожую. Она очень соскучилась по дому и приехала из Кисловодска на день раньше. Ей не терпелось поскорее увидеть мужа, обнять его, рассказать ему о своих непередаваемых впечатлениях от увиденных красот курортной местности. О том, как по утрам горы окутывает облако, и сама она, забравшись в «храм воздуха», оказывалась внутри его, словно в сказочном мире. Когда облако таяло, белый снег оставался, а деревья окрашивались в жемчужно-серебристый цвет. К полудню иней с деревьев исчезал, и горы вновь обретали буро-зеленый цвет, только на самых высоких склонах еще лежал снег, но он уже не сиял, а был похож на густой туман.
Примерно так она хотела выразить мужу свои восторженные впечатления. Что же он не встречает? Она сняла с себя плащ, повесила его рядом с пальто Захара Матвеевича и плащом Марины. Задержала на нем свой взгляд и оторопела.
А перепуганные Захар Матвеевич и Марина все не сводили застывших глаз с двери, напряженно вслушивались в каждый шорох за стеной и некоторое время не замечали, как зубы выбивали мелкую дробь. Послышались приближавшиеся шаги. У обоих перехватило дыхание, когда догадались, что она идет к ним в спальню. Захар Матвеевич машинально приподнялся, в этот миг дверь отворилась, и в спальню вошла его жена.
Картина, открывшаяся ей, поразила ее настолько, что она целую минуту стояла молча, словно окаменевшая, как античная статуя, с широко раскрытыми округлившимися глазами, и уже готовый сорваться крик замер у нее в горле. Марина лежала как неживая, словно упавшая в обморок, глаза ее приняли выражение обреченности, безысходной гибели. Челюсть у нее отвисла, придав лицу далеко не самый радостный вид, все тело окатила волна холодного пота. А Захар Матвеевич дернулся, как от электрического удара, страх пронизал его до костей. Он втянул голову в плечи, подался назад и потянул на себя одеяло, словно перед ним стояла вовсе не его жена, а взбесившаяся волчица, которая готовилась к прыжку, чтобы наброситься и схватить зубами за горло. Привыкший к покладистому характеру жены, с которой прожил столько лет, он никогда прежде не видел ее в таком состоянии, даже не подозревал, что на этом всегда задумчивом, страдальческом от продолжительной болезни лице может изобразиться такая ярость. И он уставился на нее, как приговоренный к смертной казни на своего палача. На какое-то незабываемое мгновение ему показалось, что у него уже отсечена голова, даже ощутил обжигающую боль на шее и в горле.
— Надя, ты не подумай, что мы с ней чего-то… — осмелился он подать свой голос, — произошло недоразумение, мы тут совершенно случайно… — Это все, что успел он сказать.
Лицо Надежды Яковлевны исказилось.
— Негодяй! Сволочь! — раздался ее страшный крик, от которого задрожали стены дома, будто прямо на крышу его обрушился град камней с живописных Кисловодских гор. — Вражина проклятый! Изверг! Кобелина ненасытный! Теперь я знаю, какая я тебе жена; не дождешься, когда я подохну! Но погоди, поживешь один, посмотрю, что ты будешь без меня делать! А ты, сука, чего притаилась!
В ее руках оказался стул, на спинке которого висело Маринино алое платье, она подняла его, замахнулась и бросила. Стул пролетел над головой Марины, ударился о стенку и рассыпался на части. Продолжая кричать, Надежда Яковлевна резко шагнула к гладильной доске и схватила утюг. Это был хотя и ожидаемый, но сильный эффект для Марины; она испуганно вскрикнула, откинула одеяло, сорвалась с кровати и совершенно голая, как молодая кобыла, наткнувшись на туалетный столик и перевернув его, пронеслась к выходу.
— Ты у меня не убежишь!
Захар Матвеевич тоже вскочил, еле успел схватить развоевавшуюся жену за кофту и с целью предотвращения возможного смертоубийства стал одной рукой удерживать ее, а другой надевать брюки, но никак не мог попасть ногой в штанину, потом наступил на другую и запутался совсем.
— Надя, прекрати! Прекрати! — повторял он боязливым и неуверенным голосом, каким ни в коем случае нельзя разговаривать с человеком, впавшим в истерику. — Я виноват перед тобой. Успокойся! Успокойся!
Яростно освобождаясь от него, разгневанная Надежда Яковлевна занесла над головой мужа утюг. Подпрыгивая на одной ноге, он изловчился, вырвал у нее орудие мести и только тогда надел брюки. Надежда Яковлевна повернулась обратно в спальню, сделала один шаг и застыла у двери, как бы не решаясь переступить невидимую запретную черту; лицо ее пожелтело, под веками возникли выпуклые зеленоватые круги. Захар Матвеевич, широко открыв глаза, в замешательстве смотрел на нее. Очнувшись, он опрометью кинулся в спальню, взял уцелевший стул и усадил на него обессилевшую жену. Промелькнула мысль: что, если сейчас она умрет. По спине его побежали мурашки. Ощутив прилив сочувствия и угрызения совести, он импульсивно едва не упал перед ней на колени, но, подавив в себе это желание, поспешил достать из тумбочки таблетку нитроглицерина, дал ей и побежал в кухню. Там дрожащей рукой накапал в стакан с водой настойку пустырника и принес. Она выпила. В эти секунды он забыл обо всем на свете, думал только о спасении жены. Не в силах что-либо предпринять еще, не зная, как справиться с нервным напряжением, вытаращив глаза, долго стоял перед ней и молча поддерживал ее за плечи. Прошло минут десять, наконец, она почувствовала некоторое облегчение и произнесла слова, которые он никак не ожидал:
— Что стоишь? Отнеси своей проститутке одежду, околеет ведь на холоде, с голой задницей.
Захар Матвеевич недоуменно взглянул на нее и не знал, как поступить.
— Может, приляжешь? Давай, я помогу.
— Иди! — повысила она голос и шевельнула рукой.
В комнате был полный разгром. Он поднял с пола Маринино платье, белье, разбросанное по всей комнате, и опрометью кинулся в прихожую. Там, надев пальто, снял с вешалки ее плащ, выбежал на улицу и под дождем внимательно осмотрелся в ночной темноте. Кругом ни души. Куда она спряталась, как ее обнаружить? Не кричать же, вдруг кто-то еще услышит. Над хутором висело мрачное темное небо. Ветер порывами бросал на черные дома и деревья холодные снопы дождя, стихал на мгновенье и снова выл и свистел. По обеим сторонам улицы неяркой изреженной гирляндой просвечивали огоньки окон.
Он прошел по середине дороги сначала метров сто в одну сторону, затем — в другую. Все безуспешно. Постоял немного, прижимая к груди одежду, чтобы не вырвало ее ветром и не намочило дождем. Некоторое время озирался кругом, потом тихо позвал:
— Марина.
Молчание. Еще раз произнес ее имя немного громче — опять тишина. Убедившись в бессмысленности поиска, он поднялся на крыльцо и открыл дверь, через которую в дом ворвался сырой резкий ветер. Не раздеваясь, прошел в зал, сбросил пальто на диван, сделал круг по комнате и остановился у шкафа.