— Нет ее, наверное, убежала.
Надежда Яковлевна сидела в зале с пустым стаканом в руке, наклонив голову, беззащитная, растерянная. Ее волосы растрепались. Она ничего не ответила, подняла голову и посмотрела ему в лицо. Для взрослого мужчины, с сединой на висках, попавшего в такую историю, непросто было встретиться глазами со своей женой.
— О господи, боже мой! Как тяжело жить на свете! — вздохнув, произнесла она. — Губы ее дрожали, в глазах стояли слезы. — Теперь я знаю, чем занимается мой муж, пока меня нет дома. Больные жены никому не нужны…
— Надя, прости меня, это просто недоразумение. Я ее случайно встретил по дороге с работы, на улице шел дождь, решил подвезти до дому, и пригласил попить чаю. Никаких таких мыслей у меня и не было. А тут как-то само собой получилось, против воли… Нечистый попутал… Дьявол в меня вселился, что ли?
Отойдя от шкафа, он сел на диван и закрыл лицо руками.
— Хватит ерунду молоть! О чем ты говоришь? Зачем врешь мне? — Она тяжело вздохнула, прижимая стакан к груди; лицо ее оставалось мертвенно-бледным. — Почему? Почему я должна все это терпеть? — сорвался с ее губ возглас досады, похожий на короткий стон. — Я больше так не могу…
Захар Матвеевич сидел сам не свой, обдумывая последствия конфуза и безуспешно пытаясь справиться со стыдом и смятением; он то закрывал лицо, то тер руками о колени, сжимая пальцы в кулак и разжимая их. Картина складывалась мрачная, ему казалось, что произошла катастрофа. История его любовных похождений, если жена не смолчит о ней, в райкоме партии наделает много шума. Помимо этих грозящих ему неприятностей предстоит еще выслушивать сплетни и насмешки односельчан, всех знакомых. Он считал себя обреченным человеком.
— Нет, нет, я не вру! — выдавил из себя, наконец, он после нескольких бесконечных минут напряженной тишины, отрицательно покачав головой. — Разве стал бы я умышленно рисковать своей должностью? Ты же знаешь, что будет, если слух дойдет до райкома партии. И тебе изменить я не хотел, просто так получилось. Я ведь о тебе только и думаю!
Надежда Яковлевна молчала. Ее странное спокойствие насторожило его. Он все больше терялся и все напряженней размышлял о том, как убедить жену в своей невиновности, чтобы она простила и никому не рассказала о его позоре. Но как можно это сделать, при помощи каких доводов, если она все видела своими глазами? «Идиотизм, какой я идиот! Кто меня дернул именно сегодня привести Марину в дом! Столько времени было, нет, надо именно сегодня. Он встал, походил по комнате, прошел мимо зеркала, не-произвольно глянул в него и увидел свое лицо в лихорадочном состоянии. Глаза выражали беспредельное отчаяние. Отвернувшись, вышел в кухню и попил холодной воды.
— Тебе не принести водички?
— Отстань, — резко ответила Надежда Яковлевна.
— Надя, я ждал тебя, готовился к твоему приезду: пель-меней вот налепил. Пойдем, я тебя угощу, с дороги, наверное, проголодалась.
Надежда Яковлевна возмутилась:
— Ты меня уже угостил, сыта по горло. Я всегда знала, что у тебя совести нет. Я для тебя никто, живешь только для себя, меня не замечаешь. Всю жизнь мне сгубил, глядеть не могу на твою противную рожу! Лучше уйди с моих глаз! Подохнуть бы быстрее, чтоб отмучиться и не видеть тебя никогда.
— Надя, — сказал он, — успокойся, тебе нельзя волноваться. Что же теперь сделаешь, если так случилось? Прости меня, если можешь. Ты у меня единственная, кем я дорожу, кого люблю. Да, я допустил глупость. Поверь мне, я не хотел этого.
Она закатила глаза.
— Что я слышу? Он не хотел этого! Тебя что, эта потаскуха насильно затащила в постель? Как тебе не стыдно!
— Мне трудно говорить об этом, но я тебя очень прошу, — сказал он упавшим голосом, в котором послышались мольба и горечь, — постарайся обо всем забыть. — За что ты так злишься на меня? Я же тоже живой человек, сколько лет живу без бабы, а тут она меня приласкала, я и не сдержался.
— Это ложь! — воскликнула она. — Как ты смеешь говорить мне такие мерзости? Какой ты подлец! Уже подыхать пора, а тебе все мало, кобель ненасытный. Я знаю, что не нужна тебе. Не держу, можешь идти на все четыре стороны. Все забирай и уходи, только, ради Бога, оставь меня в покое. — Ее всю затрясло, на глазах опять выступили слезы. — С молодых лет всю душу истрепал, терпения моего больше нету.
Захар Матвеевич пристально смотрел на жену. Будь в самом деле ни в чем не повинен, он при своем характере не стерпел бы ее слов, грубо урезонил ее. А сейчас он надел на себя личину покаяния. Для ее возмущения и негодования имелось серьезное основание, свидетельствовавшее против него. Он подошел и положил руку на плечо жены. Надежда Яковлевна вздрогнула, она была на грани повторной истерики.
— Надя, Надя, успокойся, — попытался он усмирить ее. — Не надо нервничать, дорогая моя. Все это просто нелепая глупость.
— Что ты кричишь? Что ты кричишь? — И ты… ты думаешь, я прощу тебя? Я убедилась, ты всегда находишь себе оправдание, всегда врешь. Все, хватит! Мое терпение лопнуло!
Захар Матвеевич угрюмо покачал головой.
— Я не оправдываюсь, я признаю свою вину и ничего от тебя не скрываю. Если считаешь, что я недостоин твоего прощения, прошу тебя только об одном: никому не рассказывай. Пойми — если люди узнают об этом, меня выгонят с работы, я стану посмешищем и не смогу жить в хуторе. Как буду смотреть людям в глаза, как буду жить среди людей?
— Не хочу больше разговаривать. Видеть тебя не хочу,— твердо произнесла Надежда Яковлевна, вставая со стула.
Она была так слаба, что едва держалась на ногах. Он поддержал ее за руку.
— Ну, хорошо, ты не хочешь со мной разговаривать, все же выслушай меня, — сердито повысил он голос. — Надя, это большой позор для меня. Большой позор, — повторил он. — Понимаю, как плохо тебе, как обидно, ты вправе осуждать меня. Я готов встать перед тобой на колени.
Последняя его фраза словно повисла под потолком комнаты. Окажись она на его месте при подобных обстоятельствах, думал он, ожидая решения жены, в порыве гнева убил бы ее. А она не может предпринять что-либо решительное в отношении его, даже выгнать из дому. И с глубоким облегчением прочитал на ее лице снисхождение.
— Отстань от меня, — сказала она дрожащим голосом, — отвяжись. Моя жизнь и так загублена, не разбивай вконец моего сердца! — С трудом сдерживая рыдания, хотела сказать что-то еще, выразить свое возмущение, но почувствовала очень сильную слабость, ни ругаться, ни плакать сил уже не было, и понуро вздохнула.
— Мне надо прилечь.
Захар Матвеевич осторожно подвел ее к кровати и уложил, а сам сходил в кухню за лекарством, решив, что мучительный разговор окончен. Она, беспомощно повернувшись на бок, выпила микстуру и, взглянув на мужа, увидела в нем искреннее сострадание к себе. В ту минуту она готова была простить его. У них в жизни было многое, что сближало, была и любовь, но постепенно болезни и горе сделали ее равнодушной, она замкнулась в своей беде. Ей так было легче. Он же, в отличие от нее, не очерствел, всегда жалел ее, заботился, как умел, постоянно просил не перегружать себя делами, заставлял больше отдыхать. Она подумала, что он действительно обделен женской лаской, а что случилось — не горе, тем более, это был единственный случай; не стоит из-за этого ломать жизнь и ему, и себе. Подумала так и сказала:
— Хорошо, я все скрою от людей, только при одном условии: если ты эту распутницу выгонишь с работы. Совсем потеряли совесть, раньше таких вымазывали дегтем и водили по всему хутору… Иначе завтра же поеду в райком партии, мне есть что рассказать: и как ты треплешься с чужими бабами, и за какие деньги строишь себе дом в Ростове.