Затем Марина занялась прической и немало повозилась, прежде чем решила окончательно, как уложить волосы; брови подводила уже наспех. Покрутила головой туда-сюда, убедилась в достижении эффекта, торопливо набросила плащ, хлопнула дверью и пошла к трем тополям.
И вот они встретились. Покопавшись в сумочке, она извлекла платочек и вытерла лицо.
— Ты боишься, если кто-то увидит нас и все выйдет наружу? Чего тогда будешь делать?
— Не беспокойся. Разве сама кому проговоришься?
— Что я, дурочка, что ли? — заглядывая Захару Матвеевичу прямо в глаза, возмутилась Марина. — Как ты можешь такое говорить, когда знаешь, что мне это и в голову не придет.
— А ты боишься? — подумав о чем-то, спросил Захар Матвеевич.
Она приоткрыла рот, но прежде, чем ответить, тоже подумала и вздохнула.
— Ну да. Я мечтаю никогда не расставаться с тобой. Пусть никакой случай не помешает нам оставаться вместе.
Захар Матвеевич молчал, помолчала за компанию и Марина. Слышался шум ветра и гудение мотора, в свете фар мелькали трассирующие полосы от летящих капель дождя. «Уазик» катился по краю поля, вспаханного в прошлом году и оставленного под пар. Марина стала напряженно всматриваться в темноту, словно сама вела машину и опасалась соскользнуть с гладкой колеи, чтоб не увязнуть в рыхлой пашне. От трех тополей до хутора было метров триста, не более. Въехав в него, Захар Матвеевич повернул на Садовую улицу, а через минуту остановил машину у своего дома, тут же загнал ее во двор и закрыл ворота.
Когда Марина шла на свидание, она чувствовала себя превосходно, а у трех тополей, оказавшись наедине с собой, ощутила непонятную тревогу, которая не покидала ее до той минуты, пока она не вышла из машины. Теперь в ночной темноте просторного двора это состояние неожиданно сменилось на такую же непонятную веселость, как будто у нее появилась уверенность в полной безопасности. По всему ее телу пробежала легкая приятная дрожь — то ли от озноба, то ли вследствие непомерного дневного перевозбуждения. Если бы она оказалась одна в этом замкнутом пространстве, окруженном глухим забором и сараем с чернеющими окнами в глубине двора, вероятно, испугалась бы. Тем более неуютную картину дополняли вой усилившегося ветра и похожего на устрашающие шорохи шум дождя. Но, находясь рядом с Захаром Матвеевичем, она, казалось, ничего не замечала.
— Марина, не мокни! Пойдем! — услышала она его голос и протянула ему свою руку.
Они поднялись по ступенькам на крыльцо и вошли в дом через заднюю дверь. Сразу возникла тишина. За стенами дома остались и порывы ветра, и дождь.
— Чем это так вкусно пахнет, — повернувшись к Захару Матвеевичу и с удовольствием вдохнув в себя воздух, сказала она.
— Пельменями. Я вчера до полуночи колдовал над ними, надо же чем-то обрадовать жену. Налепил и заморозил в хо-лодильнике. Десятка два сварил себе. Вкусные получились. Хочешь попробовать?
Запах был аппетитный. Если бы он не сказал, что делал пельмени для жены, Марина непременно попробовала бы, а так отказалась.
— Я не хочу есть, только что поужинала. В последнее время аппетит вообще у меня почему-то пропал.
— Я тоже поужинал в конторе.
— В таком случае их надо прибрать в холодильник, а то пропадут.
Она взяла со стола тарелку, накрытую другой тарелкой, и поставила в холодильник. В коридорчике они повесили на вешалку верхнюю одежду и, минуя зал, прошли прямо в спальню, где на бежевом ковре стояла широкая деревянная кровать с двумя подушками поверх покрывала из атласной материи. У одной стены — бельевой шкаф с зеркалами на дверках, возле другой — трельяж, туалетный столик и гладильная доска. Захар Матвеевич снял с себя пиджак и остановился перед Мариной. Опрятный, в накрахмаленной белой рубашке, он показался ей таким домашним и близким. Поседевшие виски выдавали возраст, но все равно пригожий, а главное — обеспеченный. Рано или поздно она добьется своего, станет его женой! Для нее это было единственной возможностью выбраться из нищеты.
Марина жила в маленькой хате с отцом — безногим инвалидом войны — и больной матерью, а когда вышла замуж, с ними в хате ютился еще и муж. Она была недовольна судьбой, чувствовала себя несчастной, стеснялась своей бедности, злилась из-за этого и на себя, и на тех, кто живет лучше. Ей очень хотелось иметь ребенка, но из-за тесноты рожать не стала, сделала аборт. Муж уговаривал ее родить, в противном случае угрожал разводом, но она решила по-своему; он не простил её и ушел к другой. Без мужа в хате стало свободнее, но денег меньше. Своей зарплаты ей хватало только на уголь, кое-как одеться да на хлеб. Пенсия родителей — одно название. От голода спасал огород: картошка, помидоры и другие овощи всегда были.
Марина знала, что своими силами избавиться от беспросветного прозябания невозможно, поэтому даже не предпринимала никаких попыток. Она боялась тяжелой работы в поле, была благодарна случаю устроиться секретарем-машинисткой. Несмотря на это, пошла бы в поле с тяпкой, если бы там платили.
За три недели, пока не было жены Захара Матвеевича, они встречались в его доме всего дважды: сразу после ее отъезда в санаторий и еще раз, спустя несколько дней. После она заметила, что он стал уделять ей куда меньше внимания, ссылаясь на бесконечные дела. Все дела, дела и дела! Она считала это всего лишь его отговоркой, причину видела совершенно в другом. Разве может здоровый мужик все время думать только о работе? Кто поверит? Перед ее глазами всплыло свеженькое с неотразимой улыбкой лицо Насти, и приступ ненависти на мгновение затруднил дыхание. Наверное, чувства отразились у нее на лице, потому что Захар Матвеевич обнял ее особенно трепетно и произнес:
— У тебя красивое платье, оно тебе очень идет.
Собираясь на встречу, Марина специально надела это платье, чтобы он голову от нее потерял. Так и случилось, ей стало очень приятно. Она всегда хотела казаться ему особенной, увлекательнее по сравнению с другими женщинами. Подойдя к трельяжу, она повертелась и полюбовалась своим отражением, распустив немного намокшие от дождя волосы и раскинув их по плечам. «Что он сейчас обо мне думает?» Она часто интересовалась этим. Ей так хотелось проникнуть в его подлинные чувства и мысли, потому что не могла успокоиться от постоянного сомнения в его искренности. Ей все казалось, что он скрывает свои настоящие намерения так же, как это делает она сама, что свои ласковые слова: нежные, проникающие вглубь души, он произносит лишь для маскировки истинного отношения к ней; по существу же она нужна ему лишь для временного удовольствия. Иногда, перебирая в уме разговоры с ним после очередной встречи, она приходила к выводу, что быть подозрительной, тревожиться мыслью о его неискренности и так рассуждать заставляет ее то же самое осознание собственной нищеты; тогда успокаивалась, начинала думать иначе и принимала все его комплименты и обещания за чистую монету.
Отвернувшись от зеркала, она взглянула на туалетный столик и ахнула.
— Это же моя заколка!
Захар Матвеевич посмотрел на столик и среди коробочек, флакончиков с духами и тюбиков с кремами увидел поблескивающую заколку в виде изогнутых металлических полосок с вкрапленными бусинками.
— Я-то думала, куда она делась? Это я прошлый раз позабыла. Ты не видел, что тут лежит?
— Видел, но как-то и не подумал, что это твоя.
— Ну, дорогой мой, ты очень невнимательный. Это же самый опасный компромат, после бюстгальтера, конечно. Спасибо, я заметила. Какой ужас!
— Когда будешь уходить, не забудь забрать ее, это действительно стратегическое оружие, — растерянно произнес Захар Матвеевич, обдумав свою оплошность и поглядев еще раз на заколку таким взглядом, словно это была не пустая безделушка, а мина замедленного действия.