— Да я и кухню-то впервые вижу, — ответила Линда. — А мама, я смотрю, уже похозяйничала: все по парам.
— Садись-ка пить чай, — сказала миссис Фэйрфилд, расстилая чистую салфетку на углу стола. — И ты, Берил, выпей с ней чашечку. Я поухаживаю за вами обеими, пока буду чистить картошку к ужину. Прямо не знаю, что стряслось со служанкой.
— Мама, я ее видела, когда спускалась. Она в ванной наверху — распласталась там по полу и стелет линолеум. Так по нему колотила, что я не удивлюсь, если рисунок проступит на потолке столовой. Я сказала не слишком усердствовать с этими кнопками, а то она там сама себя к полу приколотит. Возьми половину моего пряника, Берил. Ну как, нравится тебе дом теперь, когда мы въехали?
— Еще как нравится, и сад просто прекрасен, но я чувствую себя совсем на отшибе. Не представляю, чтобы кто-то приехал к нам в гости из города на этом страшном громыхающем автобусе, а здесь наверняка нет никого, кто бы к нам зашел. Для тебя, конечно, это не так уж важно, ведь тебе никогда не нравилось жить в городе.
— У нас же коляска есть, — сказала Линда. — Пэт сможет отвезти тебя в город, когда захочешь. В конце концов, до города каких-то шесть миль.
Это, разумеется, утешало, но в глубине души Берил таилось что-то невысказанное, чего она не выражала словами даже для себя.
— Что ж, во всяком случае, от этого еще никто не умирал, — сухо сказала она, поставив чашку, встала и потянулась. — Пойду шторы повешу. — И она умчалась, напевая:
Но, добежав до столовой, она перестала петь и переменилась в лице: помрачнела и насупилась.
— Какая разница, где гнить — здесь или где-нибудь еще, — сказала она, раздраженно втыкая в красные саржевые шторы негнущиеся латунные булавки.
Оставшись на кухне вдвоем, Линда с матерью немного помолчали. Подперев щеку рукой, Линда смотрела на мать. «Какая она необыкновенно красивая, когда стоит спиной к увитому зеленью окну», — подумала Линда. Во всем мамином облике было что-то уютное, без чего Линда никогда не смогла бы обойтись. Она знала о матери все: о том, что она носит в кармане, как приятно пахнет ее кожа, какие нежные на ощупь у нее щеки, руки и плечи, как еще нежнее поднимается и опускается при дыхании ее грудь, как ее волнистые волосы серебрятся вокруг лба, светлеют на шее и хранят натуральный темный цвет в большом пучке под тюлевым чепцом. Ее изящные руки были украшены двумя кольцами — обручальным и еще одним: крупным старомодным кольцом с темно-красным камнем, которое принадлежало Линдиному отцу. Украшения, казалось, сливались с ее теплой белой кожей… Всегда такая свежая, сочная.
— Мама, от тебя пахнет холодной водой, — сказала она. Старая женщина носила только тонкое льняное белье и летом и зимой мылась в холодной воде — даже если приходилось поливать замерзший кран кипятком из чайника.
— Тебе чем-нибудь помочь, мама? — спросила Линда.
— Не надо, дорогая. Сходи лучше в сад. Я бы, конечно, хотела, чтобы ты присмотрела за дочерьми, но я же знаю, что ты не станешь.
— Очень даже присмотрю. Но, знаешь, Изабель уже взрослее нас всех.
— Чего не скажешь о Кезии, — сказала миссис Фэйрфилд.
— Представляешь, пару часов назад она упала с быка, — сказала Линда, снова закутываясь в шаль.
На самом деле Кезия всего лишь увидела быка через дырку от сучка в высоком штакетнике, отделявшем лужайку для игры в теннис от выгона, и бык ей ужасно не понравился. Поэтому она пошла обратно через сад по травянистому склону, мимо кружевного дерева, и очутилась в настоящей чаще. Она даже не надеялась, что когда-нибудь найдет дорогу в этом саду. Дважды она отыскивала путь к большим железным воротам, через которые они проехали прошлой ночью, и начала подниматься по подъездной дорожке, ведущей к дому, но в обе стороны расходилось так много тропинок… По одну сторону все они вели в чащу из высоких темных деревьев и необычных кустов с плоскими бархатистыми листьями и пушистыми кремовыми цветами, в которых гудели мухи, если их потрясти: эта сторона пугала, и никакой это был не сад. Тропинки мокрые и глинистые, и через них были перекинуты корни деревьев, напоминавшие Кезии большие куриные лапы.
А по другую сторону подъездной дорожки высился самшитовый барьер. Здесь вдоль тропинок тянулись бордюры, а сами они уводили вглубь цветочных зарослей. Стояло лето, цвели камелии: белые, розовые, малиновые — всякие; полосатые, с сияющими листочками; белые гроздья сирени застили собой листья. Розы — всякие: для джентльменских петлиц; кишащие насекомыми (попробуй поднеси кому-нибудь под нос); белые и розовые; те, что цвели каждый месяц, — с кругами опавших лепестков у куста; столистные розы на тугих толстых стеблях; никогда не распускающиеся моховые; гладкие прелестницы, приоткрывающие один светло-розовый завиточек за другим; чуть ли не до черного алые, что опадали, чернея; еще один изысканный кремовый сорт со стройным красным стеблем и темными листьями — бабушкин любимый, так что Кезия знала, как он называется.