А Линде он сказал с таким видом, будто собрал ей урожай со всей земли:
— Я привез тебе банку устриц и ананас.
Они вошли в прихожую; устрицы Линда несла под мышкой, ананас — под другой. Бернелл закрыл стеклянную дверь, бросил шляпу на вешалку и обнял Линду, прижимая к себе, целуя в макушку, в уши, в губы, в глаза.
— Дорогой, ну прекрати, — сказала она. — Хватит, у меня же руки заняты, — и она опустила банку устриц и ананас на резной стульчик.
— Что это у тебя в петлице? Вишни? — она достала их и повесила ему на ухо.
— Нет, не надо, любимая. Это же тебе.
Тогда она сняла веточку с его уха и продела ее в свою брошь.
— Ты же не против, если я их съем попозже? А то испортят мне аппетит перед ужином. Сходи к детям. Они как раз пьют чай.
На столе в детской горела лампа: миссис Фэйрфилд резала хлеб и намазывала его маслом, а три девочки сидели за столом в широких слюнявчиках с вышитыми на них именами. Как только вошел отец, они вытерли губы, приготовившись к поцелую. На столе также стояли варенье, тарелка с домашними бугристыми булочками и какао, дымившееся в кувшине с рекламой виски «Дьюарс» — большом, наполовину коричневом, наполовину кремовом, с изображением мужчины, который курил длинную глиняную трубку. Окна были распахнуты настежь. В банке на каминной полке стоял букет полевых цветов, а на потолке в мягком пузыре света висела лампа.
— Кажется, мама, вы уютно здесь разместились, — сказал Бернелл, осматриваясь, щурясь от света и улыбаясь дочерям. Изабель и Лотти сидели по разные стороны стола, а Кезия — в дальнем конце. Место во главе стола пустовало. «Вот где должен сидеть мой мальчик», — подумал Стэнли. Он крепче обнял Линду за плечи. Честное слово, от такого счастья он чувствовал себя форменным дуралеем…
— Все так, Стэнли. Нам здесь очень уютно, — сказала миссис Фэйрфилд, нарезая ломтиками хлеб с джемом для Кезии.
— Лучше, чем в городе, правда, детишки? — спросил Бернелл.
— Ну конечно, папочка, — ответили они, а Изабель добавила:
— Спасибо тебе большое, дорогой папа.
— Сходи-ка наверх да прими ванну, — сказала Линда. — Тапочки я принесу.
Но лестница была узковатой: под ручку не поднимешься. В комнате у них было довольно темно. Он слышал, как ее кольцо постукивало о мрамор, пока она шарила по каминной полке в поисках спичек.
— У меня есть, дорогая. Я зажгу свечи.
Но вместо этого он обнял ее сзади и прижал ее голову к своему плечу.
— Не передать, как я счастлив, — сказал он.
— Да? — она повернулась, положила обе ладони ему на грудь и посмотрела на него снизу вверх.
— Не знаю, что на меня нашло, — ответил он.
На улице уже совсем стемнело и выпала тяжелая роса. Когда Линда закрывала окно, от росы намокли кончики ее пальцев. Вдалеке залаяла собака.
— Похоже, ночь будет лунной, — сказала Линда. Холодная роса намочила ей губы и щеки, и Линда почувствовала, словно действительно взошла луна, а сама она купалась в холодном свете. Поежившись, она отошла от окна и присела на тахту рядом со Стэнли.
В столовой, в мерцающем свете от горевших в камине дров Берил сидела на пуфе и играла на гитаре. Она уже приняла ванну и переоделась. Теперь на ней было белое муслиновое платье в крупную черную горошину, а к волосам она приколола черную розу:
Играла она негромко и пела вполголоса, ведь единственным слушателем была она сама. Отблески огня плясали на ее туфлях и юбке, на подрумянившемся брюшке гитары, на ее белых пальцах.
«Если бы я сейчас заглянула снаружи в окно и увидела саму себя, я бы немало удивилась», — подумала Берил и еще тише заиграла продолжение мелодии — теперь она уже не пела, а грезила: «Девочка моя, когда я впервые тебя увидел, ты об этом даже не подозревала! Ты сидела, забравшись с ногами на пуф, и играла на гитаре — помню как сейчас…» — она повернула голову к воображаемому собеседнику и снова запела:
Но тут раздался громкий стук в дверь и в ней показалось раскрасневшееся лицо служанки:
— Если позволите, мисс, можно подать ужин?
Конечно, Элис, — ледяным голосом ответила Берил и поставила гитару в угол. Элис ввалилась в комнату с тяжелым черным металлическим подносом.
— Ох и хлопот с этой печуркой, сказала она. Ничего толком не пожаришь.
— И впрямь, — сказала Берил. Терпеть эту дуру не было никаких сил. Берил ушла в темную гостиную и принялась ходить взад-вперед. Ходила, ходила, ходила. Над каминной полкой висело зеркало; она облокотилась и посмотрела на свое бледное отражение.