— Я придумала новую игру, — сказала она. — Станьте в ряд, и каждый возьмет по цветку лилии. Я считаю до трех, и на счет три все кусают желтую серединку: кто первый проглотил, тот и выиграл.
Сэмюэл Джозефсы не почувствовали подвоха. Игра им понравилась. Их всегда увлекали игры, в которых надо было что-нибудь испортить. Безжалостно отломив крупные белые цветы, они выстроились перед Кезией в ряд.
— Лотти не играет.
Но никто не обратил не это внимания. Лотти все равно старательно гнула то туда, то сюда стебель линии, но никак не могла отломить цветок.
— Раз-два-три! — сосчитала Кезия.
Она радостно вскинула руки, и Сэмюэл Джозефсы стали грызть цветы, жевать, кривиться, плеваться и верещать, а потом гурьбой помчались к садовому крану. Кран их не спас: оттуда текла лишь тоненькая струйка, — и они с воплями понеслись дальше.
— Мама! Мама! Кезия нас отравила.
— Мама! Мама! Язык печет!
— Мама! Ой-ой-ой, ма-а-ам!
— Что это с ними? — робко спросила Лотти, все еще теребя потрепанный сочащийся стебель. — Можно мне тоже откусить лилию, Кезия?
— Не надо, глупенькая, — Кезия схватила ее за руку. — Язык будет печь вовсю.
— Так вот почему они все убежали, — сказала Лотти. Не дожидаясь ответа, она направилась к дому и принялась протирать краем передника ножки стульев, стоявших на лужайке.
Очень довольная собой, Кезия медленно поднялась по ступенькам крыльца и через судомойню прошла на кухню. Там не осталось ничего, кроме шершавого куска желтого мыла в одном углу подоконника да фланелевой тряпки с синими пятнами в другом. Камин был забит всяким мусором. Она порылась там в поисках сокровищ, но не нашла ничего, кроме заколки с цветком, принадлежавшей девушке-служанке. Кезия оставила заколку и проскользнула через узкий коридор в гостиную. Жалюзи не опустили до конца: солнечные лучи вскрыли зеленые просветы и снова озарили полные желтых хризантем лиловые вазочки — узор на их обоях. Злосчастная коробка стояла пустой, пусто было и в столовой, посреди которой одиноко высился стеллаж с черными кожаными фестонами по краям полок. Пахло там тоже чудно́. Кезия подняла голову и вдохнула, запоминая этот запах. Бесшумно, как котенок, она пробежала по ступенькам крутой, словно приставная, лестницы. В комнате мистера и миссис Бернелл она обнаружила таблетницу — черную и блестящую снаружи и красную внутри. Внутри нее лежал кусочек ваты. «Как раз поместится птичье яйцо», — решила Кезия. Оставалась еще одна комната (маленький туалет с жестяной ванной не в счет) — их спальня с двумя кроватями: одна для Изабель с Лотти, а другая — для нее с бабушкой. Она знала, что там ничего не осталось: она видела, как бабушка укладывала вещи. Собиралась. Хотя нет! В трещине пола застряла пуговица от корсета, а в другой — длинная игла и несколько бисерин. Кезия подошла к окну и прислонилась к нему, прижав ладони к стеклу.
Из окна виднелся двор, а за ним — глубокий овраг с древовидными папоротниками и густым клубком дикой растительности. Дальше простиралась эспланада, огражденная широкой каменной стеной, о которую с грохотом разбивались волны. (В этой комнате Кезия родилась. Она с визгом выбралась из сопротивлявшейся матери, угодив прямо в пасть южному холодному ветру. Бабушка подхватила ее, поднесла к окну и стала трясти, подмечая, как зеленые горы волн вздымаются над морем и захлестывают эспланаду. От их рокота в доме было гулко, как в раковине. На дне оврага сплетались между собой дикие деревья, а мимо запотевшего окна проносились большие чайки, кружась и крича.)
Кезии нравилось стоять у окна. Нравилось ощущать холод блестящего стекла под горячими ладошками, нравилось смотреть на забавные белые пятнышки, которые появлялись на пальцах, когда она сильно прижимала их к стеклу.
День тем временем догорел, и хмурые сумерки проникли в пустой дом: вороватые сумерки скрадывали очертания предметов, лукавые сумерки малевали тени. По ногам потянул сквозняк, шмыгая и завывая. Окна задрожали, стены и полы заскрипели, одиноко загремел отставший кусок железной кровли. Кезия не различала всех этих звуков по отдельности, но вдруг застыла как вкопанная, широко раскрыв глаза, и сжала коленки: она жутко перепугалась. Темнота издавна наводила на ее страх, и теперь не осталось ни одной освещенной комнаты, куда можно было бы отчаянно метнуться. Звать бабушку бесполезно, и бесполезно дожидаться бодрого топота служанки, которая поднимется по лестнице, опустит жалюзи и зажжет настенную лампу… В саду была только Лотти. Если окликнуть Лотти прямо сейчас и все время громко твердить ее имя, сбегая по лестнице, пока не выскочишь из дома, тогда от Него успеешь спастись. Оно круглое, как солнце. У Него есть лицо. Оно улыбается, но глаз у Него нет. Оно желтое. Когда ее укладывали спать, накапав аконита в мензурку, Оно дышало очень шумно и тяжело, а в самые страшные минуты Оно постоянно кружилось. Оно висело в воздухе. Вот и все, что она знала, но даже это очень трудно было объяснить бабушке. Чем ближе подступал ужас, тем нелепее казалась застывшая на ее лице улыбка. Она отдернула руки от оконного стекла, открыла рот — хотела позвать Лотти, и громко крикнула — так показалось ей самой, но она не проронила ни звука… Наверху стояло Оно — и внизу стояло Оно — Оно поджидало в темном коридорчике, охраняло черный ход… Но там же, у черного хода, стояла Лотти.