За показной веселостью чародея слышалась горечь.
- Тебе что, жаль ее? - удивился Деян.
- Ничуть. Но пример показателен. - Голем, запрокинув голову, уставился на торопливо бегущие облака.
К вечером Деян, повинуясь неясному порыву, призвал в помощники Джибанда и похоронил за хижиной человеческие и волчьи - или все-таки собачьи? - кости. Закат над лесом разливался розовым и красным. Если взглянуть беспристрастно, было чему порадоваться: погода наконец стала выправляться, и дела шли лучше, чем прежде; но почему-то все это оставляло гнетущее впечатление. Фальшивая, наступившая за фальшивой зимой, весна-обманка, багряные разводы в небе, желто-белые кости в черных ямах, мертвая - теперь уже по-настоящему, полностью - повертуха...
Джибанд больше обычного молчал, думая о чем-то своем.. Мрачная задумчивость овладела и Големом. Ночами он, как обычно, мучился бессонницей, но не пытался завязать разговор, а молча ворочался с боку на бок; иногда вставал и расхаживал взад-вперед по крохотной хижине.
"Страх, гнев, любовь - три причины у тридцати трех несчастий", - Деян, лежа без сна и слушая в темноте тяжелые шаги, поневоле вспомнил оброненные днем слова и мучительно-долгий рассказ, занявший две ночи. К нему слова эти подходили как нельзя лучше.
Глава одиннадцатая. Война и мир Нарьяжской Империи
Вторая часть истории Голема, прозвучавшая на следующий день после первой, вышла не короче, но слушать ее оказалось полегче: не так она была беспросветно мрачна и не являлась уже неожиданностью.
С полудня видно было, что Голему не терпится продолжить прерванный разговор, однако он все же дождался вечера. И лишь тогда, устроившись у очага, начал:
- Через несколько лет жизнь в Старом Роге перестала напоминать пляску с огнем на пороховом складе. Старые проблемы разрешались, возникали новые - но тоже разрешались со временем. Набралось достаточно умелых помощников, стража была верна нам. Можно было жить... Сначала я, окончательно покинув подземелья, явно и скрытно помогал Джебу и продолжал свою учебу, пока он, порядком уставший от суеты, не сложил с себя полномочия регента и не передал мне власть. Работа, свежий воздух и наши ежедневные физические упражнения пошли мне на пользу: оказалось, в управлении искусственным телом и настоящим немало общего: одно помогало другому - и наоброт. Я взялся за костыли и начал вставать с коляски; потом сменил костыли на палку и заново выучился карабкаться в седло. Знаешь, что удивительней всего? Люди... Кое-кого из челяди я выгнал, кое-кого даже убил, но - не мог же я лишить крова и работы всех? Им попросту некуда было идти. Все эти люди - они много лет служили моему отцу. У некоторых из них казнили или изувечили родных, другим повезло больше, и все же они наблюдали его безумие и зверства каждый день... Все они превосходно знали о том, что он творил, знали, конечно, и то, как он обходился со мной. Но были ко всему удивительно равнодушны. Никто из них и помыслить не мог о том, чтобы пойти против моего отца и подсыпать ему в вино яда, которого он так боялся; они бездействовали не только и не столько из страха перед расплатой: попросту не видели во вмешательстве никакой особенной необходимости. Я, хоть они и знали обо мне, для них, можно сказать, не существовал вовсе; даже для тех из них, кому иногда доводилось помогать отцу заботиться обо мне, я был не более чем хрупкой господской вещью, протирать пыль с которой нужно с особой осторожностью. Удивительно искреннее и глубокое равнодушие! Но, когда все переменилось, многие из них с той же искренностью стремились помочь мне: сказать по чести, я немало обязан им. Без их помощи и сочувствия я не добился бы столь многого в столь короткие сроки. И это не было с их стороны желание выслужиться, лесть или что-то подобное: они действительно переживали за своего "молодого князя", как они меня теперь называли. Ничего неправильного в этой перемене в себе они также не замечали... Теперь они беспокоились о моих нуждах едва ли не вперед меня самого, но не видели дурного в том, что еще пять лет назад я мог умереть от жажды или голода в двух шагах за дверью от них, а они без приказа не шевельнули бы и пальцем, чтобы меня спасти; совесть ничуть не тревожила их. Весьма занимательно! Сперва я полагал, что причина подобной переменчивости чувств и краткости памяти - в них самих. В их недостаточно развитом уме и скудном образовании, не позволяющем судить о самих себе с необходимой ясностью. В дурном воспитании и низком происхождении, - несколько смущенно закончил фразу Голем. - Но со временем я обнаружил схожую избирательную глухоту и черствость в людях равного мне положения - и в себе самом.... Пожалуй, это досадное свойство любой человеческой натуры: мы ловко умеем не замечать то, что нам замечать неудобно, а в особенности - неудобных нам людей. Мое предшествующее соображение о слабости ума моих слуг было, очевидно, того же свойства. Несложно увидеть кого-то подобного себе в равном - но не в том, кто стоит выше или ниже тебя по происхождению или чину, кто имеет над тобой власть или подчинен тебе, кто родом с далеких земель и говорит на другом языке.