В наступившей тишине Деян принялся вновь ходить по комнате. Колдовская сфера с флягой висела над расстеленной на столе картой, как луна над землей; левый угол карты весь пропитался светло-красным соком, выплеснувшимся из кувшина от неловкого движения мальчишки-прислужника, когда тот убирал посуду.
"Если Господь есть... Если Он не всесилен, но справедлив, - быть может, Он смотрит на дела наши с таким же выражением лица", - подумал Деян, украдкой наблюдая за Големом. На душе было муторно.
Чародей прошептал несколько слов, и сфера погасла. Фляга, упав, загремела о столешницу.
Взяв ее и ту, что принес Бервен, он осторожно отвинтил крышки и перелил зелье - к досаде Деяна, не пролив ни капли, хотя движения его были очень неловки; в дрожании пальцев угадывалась что-то большее, чем просто душевное смятение; быть может, вернувшиеся от сильных переживаний последствия пережитой в детстве болезни.
- Мне все это не нравится, мастер, - сказал Джибанд.
Голем не удостоил его ответом, если вообще услышал. Поставив две фляги рядом, он молча разглядывал их. Теперь Деян видел, что они отличались лишь состоянием и гербом: та, что принес Бервен, кое-где почернела от времени; ее украшали скрещенные мечи и стоящий на двух ногах волк с короной на голове. Там, где короткая шея соединяла голову и туловище зверя, тянулась глубокая царапина.
"Дурной знак, - подумал Деян. - Неудивительно..."
Голем все так же молча разглядывал фляжки.
Деян пододвинул кресло и сел рядом. Слова не шли на язык, но нужно было что-то делать.
- Рибен, я обычный человек, и каков мой век... Но и я кое-что могу понять, - решившись, заговорил он. - "Ничего не исправить", - так ты думаешь, я вижу; да ты, наверное, давно так думаешь. Ты хотел бы переменить историю, если б мог. Не только из-за себя: ты чувствуешь себя виноватым перед всеми нами здесь. Только нам этой перемены не надо! Ведь для нас, живущих ныне, то, за что ты себя грызешь, случилось очень, очень давно, и вовсе не с нами... Что для тебя - несбывшееся, то для нас - несбыточное.
Голем молчал, Джибанд стоял, застыв, как неживой, и Деян вспомнил первый вечер в лесной хижине; тогда так же лило и грохало, и такая же душная тишина повисала между раскатами грома. Приглушенные звуки из общего зала только делали ее гуще.
- Это наше прошлое. Может, неприглядное, несчастливое, но нам, живущим ныне, другого не дано, - продолжил он. - Нищета, темнота? Да. Сложись все иначе, Медвежье Спокоище могло быть богатым краем, Орыжь имела бы, скажем, хорошую дорогу к городу. Но тогда дед уехал бы, отец не встретился бы с матерью. И я не родился бы на свет. Пусть я прожил несчастливую, никчемную жизнь, - я бы не хотел не быть вовсе; такого в здравом уме никто не захочет! Да, прошлого не изменить, как бы порой ни хотелось, - и хвала небесам, что так. Без толку сожалеть о том, что давно случилось. Я знаю по себе. Вильма твердила мне - "не сожалей", и отец говорил, пока жив был, и мать... Но полдюжины лет каждый день я сожалел о том, что пошел тогда к скале, и винил себя за неловкость. А потом... Потом я понял, что если продолжу распыляться на плач и сожаления, если буду виниться перед братьями за свою бестолковость, а не помогать им, - нам придется совсем туго. После этого я запретил себе думать, что было бы, если бы я не был таким неуклюжим дурнем. И дышать стало проще. Намного. Хотя и вспоминалось порой, не буду врать. И снилось, и наяву мерещилось, особенно когда пересел к Догжонам на шею... - Деян вздохнул. - Извини, я, наверное, ерунду болтаю. Не мне тебя учить. Но все-таки...
Что "все-таки", он и сам не знал.
- Ты сказал мне как-то, еще до снегопадов: "Надеюсь, мертвым будет легче с твоих оправданий", - тихо произнес Голем, не глядя на него. - Хорошо бы. Но не будет.
- Да. Но твои мертвые мертвы уже три столетья, - сказал Деян, мысленно снова костеря себя за слишком острый язык. - Чем беспокоиться о прошлых ошибках, побеспокойся лучше о том, чтоб не наделать новых. Хочешь переменить настоящее - так и делай что-нибудь в настоящем... А прошлое - оставь. Забыть - не забудешь, но оставь, не трогай.
- Ты все верно говоришь. Но я не могу, Деян. - Голем, облокотившись на стол, спрятал лицо в ладонях. - Кто-то должен за все это ответить. Я, Венжар, каждый чародей Круга, кто дожил до сегодняшнего дня. По мере нашей вины и ответственности.
- Ответить перед кем, Рибен? Людям не нужно этого судилища, а Господу и подавно: он вообще на нас плевал.
- Венжару и прочим придется ответить передо мной. - Голос Голема из-под сжатых ладоней звучал глухо.- И с себя спрошу сам - раз больше некому.