Цвета хмуро уставилась в темноту. Повисла неловкая тишина.
- Я не знал, - сказал Деян, чтобы не молчать дальше. Не знал он и того, есть ли оправдание предательству, и сможет ли сын трактирщика, если все-таки вернется, сидеть с предателем-отцом за одним столом.
- Мне Лэш как-то рассказал; ну, про отца и деда своего, и про все другое, - Цвета едва слышно вздохнула. - Я тебе сказала раньше - мол, Лэш мой дядя, но это он мне велел себя так звать, для понятности: по правде, я ему седьмая вода на киселе... А все ж какая-никакая, а родня. Он меня и раньше жаловал, всегда по-доброму относился, а с тех пор, как Гитан, сын его, уехал - иногда даже за стол с собой сажает, говорит обо всяком... Оттого и знаю про его дела, и как тошно ему. Ты уж скажи старшему своему, чтоб худа не делал, а?
- Он и так не сделает, об этом можешь не беспокоиться, - заверил Деян. - Если господин Лэшворт, как ты говоришь, к тебе по-родственному относится, почему ж тогда поручает... такое? Такую работу?
Цвета долго молчала.
- А ты издалека пришел, - наконец заговорила она. - Сам из простых, хоть и чудодей, и говоришь по-книжному: прямой, как палка, которой в земле копаются.
- Ну... - протянул Деян, подумав про себя, что "Цвета" наверняка в жизни не видела сохи и плуга.
- Обходительный, честный. Зачем расспрашиваешь? Осудить хочешь?
- Понять хочу.
- Нечего тут понимать. Это у девчонок работа, а у меня - так, по случаям... Я сама так захотела. Лэш раньше против был: насилу уговорила.
- Но зачем?! - изумился Деян.
- Так уж жизнь моя сложилась, - сказала она с усмешкой. - У мамаши нас четверо было, а папаша с тех пор, как покалечился на руднике, только пил и бездельничал, да ее поколачивал, так что ей и без нас худо приходилось. Еды не хватало; одежды не хватало; ничего не хватало. Но я про то мало помню: когда мне исполнилось шесть, мамаша взяла меня за ухо, усадила на телегу и отвезла в Нелов. Правдами и неправдами уговорила Лэша взять меня в помощницы к стряпухам. Пожалел он меня или ее пожалел... Ты в самом хочешь об этом слушать?
- Да.
- Мать свезла меня в этот паршивый городок без малого два десятка лет назад; с тех пор я живу здесь. Телом и здоровьем Господь меня не обидел, - Цвета навернула локон на палец, - и мужчины рано стали заглядываться. Но я даже не думала ни о чем таком: у мамаши не находилось лишнего куска хлеба для нас, зато всегда была наготове какая-нибудь нравоучительная проповедь... Когда Шержен - конюх с почтовой станции - предложение мне сделал, я была рада-радешенька: он щеголял в фуражке с белым кантом эдаким молодцом, имел хорошее жалование, меня на руках носил - чего еще надо? Думала, удача наконец-то ко мне лицом повернулась... Но начался распроклятый бунт в распроклятом баронстве, и все ширился, ширился. А когда война, будь она проклята, - на тех, кто в лошадях понимает, всегда спрос. Шержена рекрутировали; ему даже в охотку было, дурню. Полугода не прослужил, как убило его: пришла бумага, пять серебряных монет и медаль.
Цвета помолчала, одернула на плечах куртку.
- Медаль еще за пятак ювелир взял, а больше мне и продать было нечего: не нажили добра, - тихо продолжила она. - Из квартирки, где мы прежде жили, - и то меня погнали: квартирку ту Шержену по почтовой службе выделили, а о вдовах заботиться - так почта не богадельня; мне так начальник один и сказал. Еще, считай, повезло: хоть детей на руках не было. Лэш, добрый человек, пустил обратно, и не в каморку какую-нибудь - хорошей комнаты мне не пожалел. И платит он всегда по совести - нигде в городе прислуга столько не получает; а только все равно не больно-то разгуляешься... Вот и подумай, Хемриз. Осталась я вдовой в двадцать лет, ни кола ни двора - и что впереди? Днем спину гнуть, пол скрести, с подносами бегать, а ночью в холодной постели одной ворочаться? Чем так до смерти жить, лучше и не жить вовсе! Но куда мне податься, кому я такая нужна, вдовая, без гроша? Кто-нибудь, может, и взял бы, из прошлых воздыхателей, но мужчин наших, кого здоровьем Господь не обидел, - всех под ружье поставили: кто остался - на тех без слез не взглянешь, а они еще зазнаются, нос воротят, выбирают... На одних только проезжающих и надежда; одна надежда - из города этого проклятущего выбраться, из бедности постылой, из грязи... Я его, городишко этот, ненавижу! С самых первых дней ненавижу. Не город - болото гиблое; засосало, и не вылезти...Смотрю иногда и думаю: хоть бы не стало его вовсе!