Деян от души хлебнул из кружки, пытаясь заглушить неприятное чувство, что, в отличие от капитана, наверняка знает, что случилось со вторым «братом» и под стеной какой лесной хижины лежат его кости; но поминать двух негодяев в один день было бы уже слишком.
- Младший, лейтенант-дурак, еще прежде о переводе на должность при епархии попросил: связи у него подходящие были, - говорил тем временем капитан. - А Берам потихоньку стал сдавать. Поначалу еще ничего, но как Бергичевский бунт разгорелся, как отступать стали, как слухи пошли... Струсил Храбрец. - Капитан замолчал, ожидая, по-видимому, вопроса, но, не дождавшись, продолжил сам. - Лекарям и сестрам, которых Берам с побратимами разукрасили, у своих несладко пришлось; их командиры не умнее наших были. Оправданиям не поверили и знак чужой веры на лбу посчитать подлой раной отказались. Казнить - не казнили: у хавбагов странные обычаи... От них потребовали или отречься от своего народа и не возвращаться больше на родину, или признать вину перед Хранителями и всем миром: понести наказание и дать клятву, что более предательство не повторится. Но ложное покаяние, ложная клятва - для честного хавбага это хуже смерти. До братьев доходили слухи, что все жертвы выбрали изгнание; их проводили молчанием и вычеркнули из родовых книг. Оказалось, однако, иначе. Тот лекаришка, что в госпитальной палатке клялся Берама однажды разыскать и прикончить, посчитал, что та клятва дороже всех других. «Марагар», то есть «меченый роком» - так его теперь между собой хавбаги зовут. - Лицо капитана исказила гримаса отвращения и ненависти; но страха в ней не было ни толики. - Он принес покаяние. И после того, как отбыл срок в заключении на Островах, вернулся сюда, на материк, вступил в один из наемных хавбагских отрядов и сделал там карьеру. И сейчас он во всей их наемной армии - первый лекарь... И своих пользует, но больше - пленных. Вот ты, дура, думаешь, небось - раз лекарем называется, так и вправду лечит! - Капитан отчего-то зло уставился на Цвету. - Милосердие! Как бы не так. Одного из ста, может, и лечат для виду, пока остальные на голой земле лежат, никому не нужные, - и это им еще свезло, коли так. Лекари у хавбагов - первые мастера допросы вести: пытать Хранители им не велят, так можно ж залечить до того, что мать родную не узнаешь - и это вроде как не в счет. А колдунам в таких «лечениях» свой интерес. В узел людей завязывают, из двух одного лепят, да так, чтоб и баба, и мужик вышел - якобы лекарскую науку так изучают. Черное колдовство, жуткое. Даже среди еретиков мало охотников до такой службы. Марагар, знающие люди говорят, истязатель шибко одаренный. Даже сами хавбаги его побаиваются... Слухи о нем по всей армии ходят; дошли в свое время и до Берама. Дураки думают, Марагар делом таким занялся, потому как выбора не было - для меченого, для предателя работа такая в самый раз. И диву даются - почему он теперь, когда имя и положение себе сделал, на родину не вернется и нормально жизнью не заживет. Ха! Горьевские - все, кто дюжину лет тому назад, в палатке был - вот те взаправду знают, отчего он службу такую себе выбрал и отчего оставить ее не желает. Знают, по чьи души он здесь сеть закинул и ждет, когда рыбки попадутся. Берам-Храбрец как прознал, что с бергичевцами хавбагские наемники на нас идут, а с хавбагами - Марагар, стал сам не свой. Пробрал его страх и с ума свел: на том и кончился храбрец. - Капитан покачал головой. - Последнее соображение потерял и совесть; потом писарь полковой мне рассказал, что подбил Берам мальчишек каких-то на мятеж, офицера своего зарезал и был таков... Но, как сегодня выяснилось, и того ему мало оказалось: разбоем занялся. И кончил в собачьей яме за оградой, мир праху его. - Альбут, ни на кого не взглянув, одним глотком осушил стакан и уставился в стол.
- Да уж, история, - пробормотала Марима.
- Не он первый, не он последний, кого страх ума лишил. У многих горьевцев-ветеранов, кто еще жив и воюет, сейчас поджилки трясутся. Прошлое рано или поздно нагоняет всех. - Капитан продолжал говорить с пьяным остервенением, и в его голосе по-прежнему не слышалась страха - лишь горечь и гнев, и, может быть, толика жалости к самому себе. - Младшего дурака оно догнало и того раньше: потому он службу сменил и обо всех новостях из третьих рук узнавал... Еще прежде, в училище поднабравшись ума, он прошлыми делами гордиться перестал, да только что с того? Сделанного не воротишь. И однажды он встретил женщину... - Голос его дрогнул. - Необычайной красоты женщину, пусть и одевалась та чудно. По дороге со службы на зимнюю квартиру случилось ему разнимать жестокую драку; двое солдат были легко ранены и один серьезно. Раненый угрожал истечь кровью, и чтобы не терять времени, дурак приказал отнести беднягу в ближайший дом, где, как шепнули ему, жила чужеземка без лекарской лицензии - но очень сведущая... Дурак увидел ее и влюбился, как... как дурак. Она без охоты принимала его, но не гнала. Счастья у них не случилось; не любовь - одно мучение. Даже жениться, как положено, дурак не смог: канцелярия без священнического одобрения, хоть бы и от жрецов-еретиков, супружество не регистрирует. Долго дурак упрашивал, но чужеземка истинного Господа не пожелала принять. Он бы сам на грех пошел - Господь милостив! - но единоверцы подруги его тоже не пожелали благословить брака, поскольку от веры и народа своего она была отлучена... Будь между ними какой-никакой законный брак, люди бы не смотрели косо; лицензию ей, может статься, удалось бы выбить, жалованье бы можно без помех пересылать; да хоть вдовья премия ей перепала бы, когда дурак голову сложит... А так - грех один да неудобства. Ни счастья между ними не случилось, ни хоть чего хорошего: но отчего-то не разошлись. Так и живут, мучат себя и друг друга, по сей день. И я там был, с дураком брагу пил... - Капитан отхлебнул из споро наполненного Цветой стакана, поморщился, утер усы. - Дрянь все-таки пойло. И сказка моя - дрянь. Не про трех братьев она: про трех дураков и трех подонков. Да, Марима?