Глава седьмая. Меченые роком
- I -
В кромешной темноте кто-то истово молился, срываясь на крик, захлебываясь словами, путаясь и плутая в них, как пьяница между трех осин. Деяну хотелось сказать крикуну, чтобы тот, наконец, заткнулся, - но губы не слушались; он не мог раскрыть ни рта, ни глаз, ни пошевелить хотя бы пальцем.
Рядом находились люди - много людей, которые стонали, кричали и скулили от боли, переговаривались друг с другом. И молились; многие молились, но некоторые - с особым тщанием. «Те, кто редко делал это прежде», - подумал Деян.
- Кто-нибудь, затолкайте ублюдку кляп! - потребовал грубый, скрипучий голос.
- Тебе надо - сам и заталкивай, - огрызнулся другой. - Кончились твои приказы, вша штабная. Худо бедняге, так пускай.
- Да помешался человек, не видите, - сипло сказал кто-то третий. - Вас на столе бесы разложат - еще не так запоете.
- Со страху он помешался еще раньше, чем ружье бросил, - проскрипел первый голос. - Бесы или нет, а если б они тебя не заштопали, ты б издох уже, умник.
- На все воля божья, - равнодушно сказал сиплый.
- Да заткнитесь вы! - прикрикнули на них. - Без вас тошно.
По разговорам Деян быстро понял, что если это Преисподняя - то всех, погибших в бою на высотах, без разбору засунули в один котел. Однако такое вряд ли могло произойти: потому оставалось предположить, что он находится в госпитале или чем-то подобном.
К моменту, когда тело вновь начало его слушаться, он был уже совершенно в этом уверен, как и в том, что госпиталь устроен Бергичем и союзниками. Своих спасителей дарвенцы боялись едва ли не больше, чем Владыку, и если верить покойному капитану Альбуту, у них были на то основания...
«Я все еще жив. Я выжил», - мысленно произнес Деян, поражаясь тому, что ничего не чувствует: ни разочарования, ни радости, ни страха перед грядущим. Ему не слишком хотелось вливаться в госпитальное «общество», поэтому он пролежал неподвижно еще с четверть часа или немного больше; но так не могло продолжаться вечно - и он открыл глаза.
- II -
К удивлению Деяна, госпиталь устроен был не на голой земле под открытым небом, а в хорошей большой палатке; правда, в ней, рассчитанной человек на двадцать, лежало вповалку больше шести десятков бывших дарвенских солдат. Густо пахло кровью и страданием. Большинство раненых, насколько он смог разглядеть со своего места, были ампутантами. Как и он: на месте гниющей Хемризовой плоти теперь чернели пропитавшиеся кровью бинты.
Но больше никаких ран, не считая разбитой головы и нескольких ушибов и ссадин, он на себе не нашел, и после того, как подошедший смуглокожий солдат дал ему напиться воды, понял, что чувствует себя не так уж плохо для того, кто второй раз за жизнь потерял одну и ту же ногу. У бергичевцев были сильные лекарства, и для него их не пожалели.
Другим, судя по крикам и стонам, повезло меньше; с ночи - так говорили - девять человек умерли.
Сосед со старческим скрипучим голосом не имел обеих рук и оказался неожиданно молод. Деян долго не мог припомнить, где видел его прежде; только потом в памяти всплыла дорога к Нелову и опрокинутая телега. Его звали - так он представился - Этьеном, и он был единственным в палатке офицером.
- Из какого ты отряда? - спросил он. - С виду парень приметный, но я тебя не помню.
- Прибыл в последнюю ночь: приписали в Горьевский, к Альбуту из епископской охраны; его тоже отправили туда, - сказал Деян.
Услышав имя капитана, Этьен скривился и больше вопросов не задавал. Но отвечал охотно, в отличие от других.
- Кое-кто видел, что твоей раной занимался Сам, - объяснил он, поглядывая на двоих стражников у входа в палатку. - Ты тут давно уже... с прошлого утра, считай. Я уже думал, не очнешься.
- Сам?.. - недоуменно переспросил Деян.
- Они, - Этьен поворотом головы указал на стражников и перешел на шепот, - называют его Марагаром: «меченым» по-ихнему. Кланяются ему, как отцу. А наши считают бесом во плоти. Знамо - чушь это, ну, про беса. Но смотрит этот Марагар так, что в дрожь бросает. И зачем мы ему - бог весть.
- Понятно, - сказал Деян.
Ему подумалось, что настоящему - пусть и сказочному - герою после путешествия в обществе бывшего Старожского князя и беседы с гроссмейстером ен’Гарбдадом пристало бы оказаться на приеме у самого барона. Но он был ненастоящий: никто из ниоткуда, калека из сожженного села. Поэтому ему выпал не барон и не король, а искавший совсем не его, одержимый местью иноземец-лекарь.
На что, впрочем, грешно было жаловаться: в другом случае он бы умер от вызванного разлагающейся плотью заражения - и это тоже был бы вполне подходящий для его нелепой истории конец.