- Тот самый чародей, который помер утром? - бесцеремонно спросил Петер. - Марагар что-то говорил о...
- Мы с тобой тоже станем мертвыми, если нас здесь увидят, - перебил Деян. - Поехали!
Петер взглянул в его сторону еще с большим подозрением, чем прежде, но прекратил бесполезные расспросы и помог забраться в седло.
- III -
Они ехали много часов подряд, пока луна не скрылась за тучами и темнота не вынудила остановиться и дать до рассвета передышку себе и лошадям. Времени на отдых оставалось всего ничего, но Деян никак не мог забыться хотя бы полудремой; от чудовищного телесного перенапряжения ему сделалось совсем худо - но и только: сна не было ни в одном глазу. Его бил озноб, во рту с раннего утра не было ни крошки, но при одной мысли о еде желудок поднимался к горлу... Петер спал беспокойно, но крепко, как пьяный, и тихо всхрапывал во сне; от его присутствия только острее чувствовалось одиночество. Против воли Деян злился на бывшего товарища. За все время они ни словом ни перемолвились об Орыжи: Деян не знал, что сказать, а Петер и не хотел говорить; это нежелание окружало его, почти что видимое, будто облако. Он имел больше и потерял больше: жену и двух дочерей, сестру, бабку, друзей, дом и крепкое хозяйство; конечно, ему не было все равно - боль наверняка терзала и жгла его изнутри: однако он безропотно принимал ее. Как принимал приказы Марагара, бергичевцев и все остальное.
Но Деян не хотел ничего принимать: ни сожженной Орыжи, ни молчаливой покорности сержанта Петера Догжона, ни творящейся вокруг дикости, частью которой стал теперь и он сам.
Его захлестнуло тупое, безнадежное отчаяние.
Хотелось поговорить, хоть с кем-нибудь, - но Петер спал; и Петер бы ничего не понял - даже не стал бы слушать. Голем - тот понял бы и выслушал; он и сам был почти такой же - человек, разрушивший свою жизнь своими же руками, потерявший все и бесконечно одинокий, измученный сомнениями и чувством вины, преследующий химеру в попытке сохранить рассудок...
Но Голема больше не было.
С тупым удивлением и горечью Деян понял, что ему недостает чародея. Будь тот жив, он никогда не назвал бы его другом - и все же вопреки всему, что разделяло и отличало их, вопреки здравому смыслу это было так: теперь он чувствовал связь - оборванную связь - как никогда ясно. После гибели Орыжи Голем, в сущности, оставался единственным, с кем его действительно что-то связывало; что-то важное.
- Я перенял от него все худшее, - прошептал Деян. - Смогу ли взять хоть толику хорошего?
Лес безмолвствовал; и пушки на обоих берегах молчали - перемирие все еще продолжалось. Чародей потратил остаток своей долгой и странной жизни не напрасно: он сумел устоять вопреки всему, безо всякой опоры; его воля сбылась - но Деян сомневался, что сам способен на подобное.
Он потерял родных и друзей, потерял дом. Потерял Эльму. Потерял все - даже самого себя.
Терпеть больше не было сил; он укрылся с головой и сжался на земле в комок, содрогаясь от беззвучных рыданий.
Сон ненадолго сморил его, когда в уголке неба уже забрезжил рассвет. Пора было ехать дальше.
- Худо выглядишь, - мрачно сказал Петер после того, как снова помог ему забраться в седло; получилось только со второго раза. - Мож, веревкой примотаешься для верности? У нас есть. А лекарства вышли...
Деян нашарил в кармане фляжку с колдовской гравировкой. Марагар содержимого не тронул, и в ней оставалось еще немного того пойла, которое покойный капитан Альбут раздобыл в свою последнюю ночь; не «вдовьи слезы» - но хоть что-то.
- На шею себе веревку свою примотай! - Деян в два глотка опустошил фляжку, вдарил пяткой по лошадиному боку и поехал к Охорской крепости.
И, как ни удивительно, доехал.
- IV -
Охорская крепость оказалась каменным домом с толстенными стенами, стоящим на возвышенности у дороги и отчасти разрушенным: от дарвенцев к людям барона она перешла с боем. Деян впоследствии с трудом мог припомнить ее вид, потому как к часу, когда крепость показалась впереди, едва не терял сознание и уже не мог мыслить внятно.
Впустили внутрь и провели к коменданту их на удивление легко. Но седоусый полковник в начищенных до блеска сапогах - такой же расфуфыренный и надутый, как покойный дарвенский генерал Алнарон, - появлением «гостей» был озадачен и совсем не обрадован.
- Вам нужно укрытие. Но я не могу вас надолго здесь оставить, - сказал он без обиняков; его единственный глаз смотрел сердито. - Накануне пришла депеша: Миротворец мертв - сам перебрал «вдовьих слез» или - или! - был убит сторонниками продолжения войны из дарвенского лагеря. Со дня на день все может прийти в движение; а если мы и задержимся здесь на зиму - будут постоянные проверки. Нет, определенно здесь вам оставаться невозможно... Не хочу даже знать, кто вы и что натворили! Раз Ивэр того хочет - я помогу; но о многом не просите.