Во всем доме они остались втроем: Арина, он и Петер; даже часы с куклой из гостиной исчезли. До мора в пригородах не успели запасти достаточно леса, потому хорошие дрова стоили дорого, и раздобыть их было нелегко. В одну из холодных ночей, когда дом совсем выстыл, Петер порубил короб часов кухонным топориком и сжег обломки в камине; перед тем он так же сжег все большие шкафы и почти всю другую мебель.
Железные части механихма неопрятной кучей лежали в углу, и кукла вместе с ними.
«Интересно, как там Джибанд?» - отрешанно подумал Деян, первый раз увидев ее. Как встретил великан известие о смерти чародея? Нашел ли себя в новой свободной жизни - или же время для него остановилось и он стал таким же, как эта кукла с в колпаке бубенцами, нелепым и ненужным обломком прошлого?
Хотелось верить в лучшее, но не верилось.
Арина часов не жалела: она была равнодушна к вещам. Болезнь и смерть отца сделали ее взгляд еще суровее, чем раньше, но выгонять чужаков-постояльцев в зиму она не собиралась, а с Петером и вовсе поладила. Говорить друг с другом им было не о чем, но они могли часами молча сидеть рядом, иногда переглядываясь; в такие мгновения ее глаза теплели - пусть и самую чуточку.
- Тебе следовало дать мне умереть, - сказал Деян как-то вечером, когда они с Петером остались вдвоем. - Тогда ты был бы свободен ото всех обещаний.
Без тиканья часов и треска камина в гостиной было отвратительно тихо; за стеной Арина беззвучно оплакивала отца.
Петер взглянул с обидой и гневом, на мгновение превратившись из чужого угрюмого мужика в прежнего Петера Догжона; затем покачал головой:
- Ты очень изменился, Деян.
- Ты тоже, - пробормотал Деян, отвернувшись. Ему сделалось стыдно.
Петер отошел к окну и уставился на темную улицу.
- В большом мире все меняются, - с грустью в голосе произнес он. - Такое это место.
- Знаешь, я ведь любил твою сестру, - сказал Деян. Он ожидал - или хотел? - получить в ответ изумление, гнев, даже насмешку. Но Петер только кивнул:
- Знаю. Она тебя тоже. - Он помолчал. - Но я не мог позволить ей такой судьбы. Ты ведь понимаешь.
- Да, - с горечью сказал Деян. - Понимаю.
- Девчонки мои. Как они жили, какими они были, когда ты их последний раз видел? - отрывисто спросил Петер непривычно охриплым голосом. - Я пытаюсь лица припомнить - и отчего-то не могу. Никак не получается.
- У них все было хорошо, только по тебе скучали, - сказал Деян полуправду.
- Наверняка ведь врешь. - Петер глубоко вздохнул. - И ладно. Что теперь вспоминать? Кончено все.
Деян видел, как он украдкой утер тыльной стороной ладони глаза.
- Из наших, кто с тобой служил, еще остался кто живой? - спросил Деян
- Теперь уж не могу знать. После... - Петер запнулся, очевидно, не желая поминать Кенека, - после истории меня разжаловали и в штрафники записали. Потом восстановили в другом полку, где был недобор. А потом сразу плен. Я долго у Мясника могилы копал. Некоторым из наших тоже вырыть довелось. Но кто-то, может, и служит еще. Хочется верить.
Деян кивнул:
- Хорошо, если так.
После этого разговора пропасть между ними не стала меньше, но настороженность ушла; исчезла тягостная отчужденность. Они вновь сделались товарищами - пусть и только по несчастью.
Арина, очевидно, чувствовала то же самое. Трое непохожих друг на друга, неблизких, потерянных и одиноких людей, чьи жизни были разрушены войной и последовавшим за ней мором, - волею случая и лютой зимы они надолго оказались заперты под одной крышей: им предстояло научиться уживаться друг с другом и каждому - с самим собой.
Существовала еще одна проблема: сбережения покойного аптекаря быстро таяли, и, чтобы протянуть до весны, необходимо было найти какой-никакой заработок. Без надежных бумаг задача казалась непростой. Но тут пришел на помощь один из частых прежде гостей - старый друг семьи, бывший секретарь мэра, служивший теперь в комендатуре и имевший там связи. Рабочих рук не хватало, потому при личном поручительстве бергичевские военные чиновники не слишком присматривались к документам.
- X -
Первый день весны Деян встретил в тесной комнатушке во флигеле бывшего здания мэрии, где он под диктовку составлял жалобы и писал письма за неграмотных горожан - каких, к его изумлению, в Ханруме оказалось превеликое множество, - а иногда по поручению коменданта делал списки со старых книг и документов. Пригодилась наконец данная Сумасшедшей Вильмой и Терошем Хадемом наука.
Работа была в прямом смысле пыльная - но несложная и уважаемая; и платили за нее совсем недурно.
На службе нельзя было выглядеть простаком или оборванцем, потому он сменил старую куртку аптекаря на бежевый сюртук военного кроя, натянул на сложный, сделанный по эскизу покойного Милоша протез второй сапог и наловчился ходить, вместо костыля опираясь на тяжелую трость, какими пользовались многие состоятельные горожане; носил, по городской моде, остриженную клином бороду и не выходил из дома, не повязав поверх шрама на запястье платка. Многие принимали его за отставного офицера и объясняли сильную хромоту плохо зажившим ранением в ногу: ни в том, ни в другом Деян никого, конечно, не разубеждал.