“Колдунья иудейская!” – воскликнул Хасан.
“Пусть так. Коль я колдунья иудейская, то заклинание мое падет на головы сельджуков, и горе вам!”
“Проснись, пророчица Дебора! Запевай песнь свою, окрыляй Барака-полководца, сына Авиноама! И возликует народ Израиля!”
Вконец почернело небо. Не ночь, но тучи стрел, копий и камней виной тому. Летят отовсюду, поражают сельджуков правоверных и верных их коней. Ужас в сердцах. Мертвые падают на землю, живые топчут упавших. Смятение, хаос, бегство. Воинственные крики и призывы к спасению.
“Измена! Нас предали!” – вскричал Хасан и метнул копье в сторону проводника, но тот ускользнул в темноту.
“Оглы, назад в пустыню!” – прозвучала команда.
Гвардия за стенами города встревожилась долгим отсутствием вестей. Когда же донеслись обрывки боевых вскриков, сомнения ушли – в городе бой, спешить на подмогу! Стремясь соединиться, силы внутри и вне городских стен рвались к одному и тому же месту – к воротам. Пробившись к ним, тающая на глазах армия Хасана обнаружила, что они заперты, забаррикадированы, охраняемы противником, и путь гвардейцам прегражден. Момент для водворения порядка упущен. Сельджуки рассеялись средь улиц, дворов и переулков. Гонимый волей к жизни, Хасан с тремя десятками бойцов ринулся к пустырю. Отступая, правитель Хамадана крушил на пути, что мог. Два разных чувства совместились в душе сего солдата – готовность приговор судьбы принять и надежда, что мелькнет счастье и спасет его.
В этот тяжкий для сельджуков час, словно по волшебству, вместе и разом, со всех сторон обрушились на бегущего врага доблестные бойцы Алроя. Из-за колонн и обелисков, из щелей и укрытий, из развалин и склепов вырастали вооруженные кое-как, но непобедимой яростью геройства одержимые люди. Мстить за тысячу лет неотмщенных, вернуть величие народу вечному, царствовать средь народов вечно! Мечи красны сельджукской кровью, и нет спасения никому. К стене прислонятся – копье пронзит, за стеной схоронятся – каменный дождь настигнет. Барабаны, трубы, тарелки медные. Все звенит, гремит и грохочет, все – подспорье мятежникам. Жестокость воинства превосходит жестокость воинов, ибо в стае забывается страх.
“Взобраться бы на стену и бежать в пустыню – единственное спасение наше, Ибрагим!” – крикнул Хасан одному из оставшихся в живых товарищей, – “хоть бы с Алроем повстречаться!”
В направлении пустыря несколько еврейских всадников гнали впереди себя трех сельджуков. “Никому никакой пощады, Авнер! Они все подобны Амалеку, врагу иудеев извечному!” – кричал Алрой, размахивая окровавленной саблей.
“Один готов, другой за ним, а вот и третий! Сабля моя потрудилась на славу!” – возликовал Авнер.
“Твоя лошадь истекает кровью, Авнер. Где Джабастер?”
“У городских ворот. Рука рубить устала. Господь дал их нам на растерзание. Добраться бы до главаря!”
“Обернись, злодей кровавый! Я пред тобой!” – прокричал Хасан.
“В сторону, Авнер! Он мой!”
“Предводитель, ты и так довольно положил врагов!”
“Ты не меньше преуспел. А этот – только для меня! Подойди, турок!”
“Ты Алрой?”
“Он самый”.
“Ты пролил кровь Алчирока?”
“Имел честь!”
“Бунтовщик и убийца!”
“Как тебе угодно. Беспокойся о себе!”
Иудей метнул копье в сельджука. Острие скользнуло о нагрудную броню, вонзилось в землю. Всадник пошатнулся в седле, кинулся на врага со всею быстротой и силой. Их сабли скрестились, и оружие мусульманина сломалось пополам.
“Негодяй, кто продал мне клинок! Лгал, что лишь халифа сабля крепче!”
“Ты прав. А сейчас – прав я!” – вскрикнул Алрой и зарубил сельджука. Вскочил в седло вороного коня, что недавнему врагу принадлежал, и поскакал туда, где не окончен бой.
Ночь торжествовала. Крики, шум – все стихло. Мятежники не оставляли мусульман в живых. Спрятавшихся отыскивали и убивали. Последовательна и неумолима одержимость веры. Не знает пощады жестокий восток.
Горели факелы. Пока приготовлялась трапеза, победители распевали гимны и благодарили Бога.
Вот выступила вперед пророчица Эстер. Бьет в медные тарелки, танцует пред мессией Израиля. А тот стоит усталый, сабля опущена, с ним Джабастер, Авнер, Шерира. Сейчас кто усомнится в божественности миссии Алроя и в величии содеянного им? Казалось, немая пустыня подхватила песнь торжества, вторя победителям.