— Алсу, — позвал Янотаки.
Как собака, бросилась на голос. Примерно в пятидесяти шагах увидела отца. Он сидел, прислонившись затылком к березе. Заметив, что он смотрит на неё характерным рассеянным взглядом человека, который не слышит, окликнула. Примерно на третьем «пап», он встрепенулся, долго, внимательно и равнодушно разглядывал ее лицо, словно выискивал ошибки в школьном сочинении, потом с отчаянной тоской и болью посмотрел на дочь.
— Плечо. — Пытаясь хоть как-то улыбнуться, растянул губы. — Ты не помнишь главного героя в фильме «Протест»?
— Не поняла, — искренне призналась Алсу. Она уже откупорила бутылку и поднесла к губам отца. — Пей.
— Не, — отвернулся он. — Лей на плечо.
— Уверен?
— Да… — с тоскливым отчаянием произнёс он. — У меня, кажется, ключица сломана.
К счастью, снадобье сработало и наружно. Через пару минут мучительное жжение пропало, оставив лишь ноющую, тянущуюся, как эскалатор, боль. Отец то проваливался в сырое потное забытьё, то выныривал обратно. При этом постоянно бредил про киноактеров, телефонных мошенников, падение котировок на торговых площадках, — из него выплескивался весь мусор знаний из новостного потока соцсетей.
Алсу с Янотаки терпеливо ждали.
На вершине сосны заколотил дятел.
— Сколько мне осталось жить? — спросил в вышину Янотаки.
Дятел замолк.
— Дятлы не слышат, Ёкки, — улыбнулась Алсу.
— Это хорошо, а то я испугался, что мне конец, — кивнул Янотаки.
Среди кроны замелькала красная точка, дятел перелетал с дерева на дерево, вниз головой скользил по стволу, суетливо обходил основания веток и вдруг пропал. Видимо, там было дупло, скрытое болотной хвоей.
Приходилось быть терпеливыми. Алсу уже насладилась видами природы, словно созданными гениальным художником. Здесь все идеально, даже лучше: к четким ровным линиям и гармонии цвета добавлялся великолепный хвойный воздух. И вдруг в этом оазисе появились три чужеродных слова «там его следы». Они словно высыпались из общего потока отцовского бреда. Стал повторять их с разной интонацией.
— Пап, — затрясла Алсу отца за плечи, словно попыталась сорвать с него проржавевшую решетку бреда.
Наконец глаза отца вспыхнули. Он очнулся, глубоко вздохнул.
— Я говорю, что нашел следы стрелявшего. Они принадлежат не Роману. У него лапища сорок пятого размера, а эти как минимум — тридцать седьмого. Скорее, это подросток. — Андрей показал на выживший пятачок снега — а на нем след с полосками, полукругами рисунка — почти растаявший, с пугливыми границами. Алсу сравнила со своим, так и есть — чуть меньше её тридцать восьмого. В округе нашли еще пяток отпечатков. А более ничего, только чистота, непролазные кусты, бурьян, сухостой, опавшая листва с уснувшей внутри фауной.
Глава 23. Я тебя не узнаю!
Андрею вдруг жутко захотелось есть. Невдалеке увидел сыроежку, торопливо выдрал из земли, со шляпки снял струпья листвы, долго вытряхивал муравья. Муравей словно прилип к склизкой поверхности и отпадать не собирался. Прости, друг, подумал Андрей и сьел гриб вместе с муравьем.
Снадобье действовало. Наконец-то у Андрея появились силы подняться. Сначала сантиметр за сантиметром цеплялся за ствол, затем разогнул спину, встал на ноги. Плечи стали послушными, о переломе напоминала лишь цепь покалываний.
— Ваша Величество, нам туда, — показал Янотаки в нужную сторону и попытался поддержать господина. — Только хочу предупредить, что вас ожидают неприятности.
Алсу пришлось рассказать про сгоревший дом, покушение на маму, Костю.
— Может, сразу в больницу? — предложил отец и полез в щель между кустов, где увидел еще три сыроежки. На их утолщённых ножках, торчащих из бурой травы, были приметные вывернутые шляпы, похожие на уголки китайских крыш.
Алсу шумно втянула воздух, тоже хотелось есть, но, честно говоря, не до такой степени, чтобы кидаться на сырые грибы.
— Там Костя. Один.
— Разделимся? — предложил Янотаки. — Если напрямки, до Крувазье недалеко — километра три.
— А она точно в Крувазье? — уточнил Андрей про Королеву Маргариту.
— Да. Я её чувствую.