Когда дошли до римского папы, Мартемьянов нагло спросил:
— А римской мамы у них там не было?
Историк остановился у его парты и сказал:
— Нет. Мамы не было. Папе нельзя было ни на ком жениться. Католичество — дело такое.
Соня увидела, как он улыбнулся, глядя сверху на мартемьяновскую макушку, и поняла, почему дети его не боятся, хотя двойки он раздает направо и налево.
Русский прошел не очень. Татьяна Васильевна все давала под запись. Мартемьянов и шевельнуться-то как следует не успел, а она на него так рявкнула, что он притих, прикрылся ушками и просидел, не дыша, до конца урока. Соня смотрела и думала: странно. Им же двенадцать лет. Они на истории были вполне взрослыми. Разбирались во всем, точку зрения выражали. А на русском сидят, как кролики, и под диктовку по слогам пишут правило, которое есть в учебнике в том же виде.
— Надо писать, — убежденно сказала Соне после урока Татьяна Васильевна. — Иначе у них нигде ничего не останется. Ни в голове, ни в тетради.
И попросила забросить классный журнал в учительскую.
Соня остановилась в коридоре у подоконника, пролистала журнал до странички «История» и обнаружила, что фамилия у историка — Каллаган, умереть не встать. Семейное положение в журнале, к сожалению, не указывалось.
Фамилия Каллагану досталась от его деда-ирландца, инженера-станкостроителя, который в тридцатых годах перебрался в Россию передавать профессиональный опыт. В военное время его вместе с заводом перевезли в Сибирь, тут они и остались. Сына его, Мэттью Каллагана, в паспорте записали Матвеем, внука назвали Михаилом, по-русски. Об ирландском происхождении не давала забыть библиотека, из которой Каллаган-младший читал только русские книги и с грехом пополам — английские, рыжие волосы, синие, как льдинки, глаза, и иногда — одиночество, с которым невозможно было бороться, но русским оно приходилось в масть. Так что с семейным менталитетом Каллаган эту особенность не соотносил.
На выходе из школы Михаил Матвеевич встретил свою бывшую жену Ольгу, свежую, румяную, красивую. Она всегда казалась ему красивой. Он все в ней любил. Любил, как она поправляет волосы, прищуривает глаза, когда читает или рассматривает что-нибудь, говорит, округляя низким голосом гласные. Она в любом положении была безупречна. А одиночество вообще шло ей на пользу. В одиночестве она расцветала.
— Здравствуй, — сказала Ольга. — Сто лет тебя не видела. Как поживаешь?
— Нормально, — ответил Каллаган. — Спасибо.
— Ну ладненько, — сказала Ольга, как будто не вполне ему поверив. — Если хочешь, приходи сегодня к Макееву. Он зовет на что-то из Альмодовара. Будут свои. Посидим, чаю попьем, кино посмотрим.
— Не знаю, — сказал Михаил Матвеевич. — Во сколько?
— В шесть, как обычно. Смотри. Я буду рада, если придешь.
Она ободряюще улыбнулась и потянула на себя тяжелую входную дверь.
Каллаган спустился по ступенькам и направился к дыре в заборе, через которую было ближе до остановки. Вот Ольга здесь никогда не срезает. Она чинно обходит сад по расчищенному тротуару, сворачивает в калитку и парадной аллеей, меж подстриженных вязов идет к школе. Благодаря ей калитка выполняет свое предназначение, потому что все остальные лазают через дыру: и учителя, и дети.
Вообще, ей, конечно, сложно подолгу поддерживать близкие отношения. Они ограничивают ее свободу. Так, захотела — на фитнес пошла после лекций. Захотела — в библиотеку. Захотела — к себе кого-нибудь позвала. А тут все время приходится помнить про мужа. Звонить ему, говорить, что я там-то, приду тогда-то, или что я делаю то-то, задерживаюсь. Не беспокойся. А то ведь он беспокоится. Разговаривать с ним приходится, спрашивать, что у него новенького, как у него дела… А зачем ей чьи-то чужие дела и чьи-то чужие новости? Каллаган до сих пор удивлялся, как это она! — все-таки! — вышла за него замуж. Он-то женился, надеясь, что она понемножку привыкнет к нему и даже, может, полюбит.
Не получилось.
Но она молодец. Продержалась почти два года.
Он зашел в книжный магазин, долго рассматривал книги, нашел себе Лема с предисловием и комментариями, купил рядом с кассой игрушку, медвежонка с бантиком в бочке меда. Зачем купил — непонятно. Ольга бы не купила. Она бы сказала, что это сентиментально, инфантильно. Каллаган вытащил из сумки медвежонка с довольной мордочкой, еще раз убедился, что он похож на сегодняшнюю практикантку, и бережно спрятал обратно. Завернул за угол, в продуктовый, купил сухариков кошке, себе еды и пошел домой.