— Доброе утро, — сказал он. — Как спалось, Ваше Величество?
Яковлев посмотрел на Александру Федоровну. Ее лицо показалось ему хмурым, и Яковлев с испугом подумал, уж не заболела ли она. Если Государыня не сможет перейти по льду реку, на себе ее на другой берег не перенесешь. Но, подняв на него печальные глаза и, отодвинув чашку с чаем, Александра Федоровна тихо произнесла:
— Спасибо, все было хорошо.
— Через десять минут нам надо выходить, — сказал Яковлев. — На другой берег реки придется идти пешком. Лед еще держит человека, но уже не держит коня.
— Как пешком? — растерянно спросила Александра Федоровна. — Что, не будет даже повозки?
— К сожалению, не будет, — сказал Яковлев. — Я приношу свои извинения, но это все, что я могу сделать.
Лицо Государыни потемнело, она опустила голову. Яковлеву до боли в сердце стало жаль эту красивую, ухоженную женщину, совершенно не понимающую для чего нужна эта сумасшедшая скачка по раскисшей дороге из Тобольска в Тюмень в окружении вооруженных всадников, да еще с двумя пулеметами на телегах. Она привыкла к совершенно другой жизни и до сих пор не верит, что теперь это навсегда осталось в прошлом. Она и не подозревает, какая участь может быть уготована ей и ее семье всего через несколько дней. Яковлев поклонился и вышел.
Государыня не спала почти всю ночь. Сначала она думала об оставшемся в Тобольске Алексее. С самого рождения она почти никогда не расставалась с сыном и потребность видеть его каждый день стала неотъемлемой частью ее жизни. Когда Алексей был здоров, она светилась счастьем. Но когда у него начинались приступы гемофилии, и она видела его страдающий взгляд, ее сердце разрывалось на части. Она до сих пор без содрогания не могла вспоминать поездку в Беловежскую пущу летом 1912 года.
Детям захотелось покататься на лодке. Государь столкнул ее на воду, помог дочерям устроиться на сиденье, а маленький Алексей решил оттолкнуть лодку от берега и запрыгнуть на ее корму. Но не рассчитал прыжок и с размаху ударился коленом о борт. Государь кинулся к нему, подхватил на руки, но было поздно. Колено начало синеть и распухать на глазах. Алексея отнесли в дом, уложили в постель. Доктор Боткин, неотлучно сопровождавший царевича во всех поездках, начал делать ему холодные компрессы. Но боль не проходила, колено распухало все сильнее.
К вечеру у Алексея поднялась температура, он начал бредить. Александра Федоровна сидела у его изголовья и держала за руку, моля Бога о том, чтобы все муки мальчика он передал ей. Она боялась заглянуть сыну в глаза. От беспомощного, наполненного страданиями взгляда ребенка останавливалось сердце. Самое страшное было в том, что она ничем не могла помочь. Еще раньше, во время первых приступов, Государь приглашал в Петербург всех светил мировой медицины. Осматривая мальчика, они говорили одно и то же: «Медицина еще не придумала лекарств, которые могли бы ускорить сворачиваемость крови. Единственный способ избежать этого — предохранить ребенка от падений и ушибов».
Сказать «предохранить от ушибов» легко, но как это сделать — никто не знал. Ребенку надо играть, его не заставишь все время сидеть в кресле или лежать в постели. Оступиться, неловко зацепиться за мебель или игрушку он может в любое мгновение и никто не уследит за этим. Государыня поняла, что спасти сына ей может только Бог и с замиранием сердца начала молиться. Она молилась день и ночь, она готова была молиться сколько угодно, лишь бы только Господь оставил ей сына. Четыре дня и четыре ночи она, не отходя, сидела у постели Алексея. На пятые сутки он, осунувшийся, с мокрыми от высокой температуры слипшимися волосами, открыл глаза и еле слышно произнес запекшимися губами:
— Мама, я хочу пить.
Она соскочила с постели, трясущимися руками налила в чашку воды и подала Алексею. Он приподнялся на локте, отпил несколько глотков и сказал:
— Не плачь, мама. Я скоро поправлюсь.
Только в это мгновение Государыня заметила, что плачет. Слезы текли по ее щекам, падали на грудь, оставляя на платье мокрые пятна. Она поняла, что Господь возвращает ей сына.
Вчера на рассвете она оставила больного Алексея в Тобольске, чтобы отправиться вместе с мужем в совершенно непонятное ей путешествие. Она не могла отпустить Государя одного, боясь, что, как и год назад, против него опять задумывается что-то подлое. С тех пор, как началась война, она не знала ни одного радостного дня. Ей казалось, что весь мир обрушился на нее, и она мучительно искала причину своих несчастий.