Огни фонарей растаяли позади поезда, колеса вагона, миновав стрелки, снова застучали в такт и на пороге купе, со скрипом отодвинув дверь, показалась фигура Петра Гузакова.
— Проехали, — с явным облегчением произнес он и в этот момент в вагоне вспыхнули электрические лампочки.
Яковлев достал часы, открыл циферблат и, посмотрев на него, сказал:
— Уже полночь, Ваше Величество. Не пора ли нам укладываться спать?
— Я бы хотел выкурить папиросу, — ответил Николай.
— Курите здесь, — сказал Яковлев. — В обоих тамбурах полно охраны. Перед сном можем открыть окно и проветрить купе.
Он вышел, оставив Государя одного, закрыл за собой дверь и прошел в соседнее купе, которое освободил для себя Гузаков.
— Куда мы теперь, Василий? — возбужденно спросил Гузаков. Он еще не отошел от нервного напряжения, которое пришлось пережить, на полной скорости проскакивая станцию Тюмень.
— А куда бы хотел ты? — Яковлев, прищурившись, посмотрел ему прямо в глаза.
— Туда, где спокойнее всего, — сказал Гузаков. — Где нет революций. Где поют жаворонки над вспаханным полем. Где на каждой улице встречаются красивые бабы и звенят веселые голоса ребятишек.
— Что-то ты становишься сентиментальным, Петя, — сказал Яковлев. — Неужели стареешь?
— Сколько можно бегать от глупой смерти? Когда-нибудь она все равно настигнет. Не так ли?
— Никто не избежит ее, — Яковлев навалился спиной на дверной косяк и скрестил на груди руки. — Все решится, когда прибудем в Омск.
— Я тебе вот что скажу, — понизив голос, произнес Гузаков. — Остановимся в Иркутске или Чите и попросим Николая снова объявить Россию империей. Пусть хотя бы от Владивостока до Омска. Нам и здесь земли хватит. И будем жить мирно, без революций и экспроприаций. Не отдавать же нам Государя Голощекину.
— Рискованный ты человек, Петя.
— А ты нет?
— Пройди по всему поезду, проверь охрану, — сказал Яковлев. — А я пойду устраиваться на ночлег. Двое суток почти не спим. Завтра у нас будет самый тяжелый день. Представить его боюсь.
Яковлев посторонился, пропуская в коридор Гузакова, задвинул дверь и направился в свое купе. Ему хотелось заглянуть к Александре Федоровне, проверить, как она устроилась, но он посчитал неудобным тревожить ее в такое позднее время. Если бы Государыне что-нибудь потребовалось, охрана известила бы об этом.
В купе, где находился Государь, пахло табачным дымом. Когда в него вошел Яковлев, Николай виновато, почти по-детски, посмотрел на него.
— Не беспокойтесь, Ваше Величество, — мягко сказал Яковлев. — Сейчас я открою окно, купе перед сном все равно надо было проветрить.
Он на вершок опустил окно и сразу почувствовал, как в лицо ударил холодный, свежий воздух. Шторка затрепетала, поднимаясь вверх и открывая черное небо, по которому летели красные искры, вырывающиеся из паровозной трубы. Яковлев достал тюфяки, лежавшие на верхней полке, один положил около Государя, второй расстелил для себя. На той же полке находились простыни и тонкие одеяла. Уфимский боевик Фадеев, отвечавший за подготовку поезда, позаботился о том, чтобы пассажиры ехали в нем с наибольшим комфортом.
Государь сам приготовил себе постель. За те двое суток, что Яковлев находился рядом с ним, он не переставал удивляться нетребовательности монарха. Казалось, Государь, как самый обыкновенный мужик, укрывшись тулупом, мог спать и на деревенском сеновале. Яковлев приписывал это солдатскому воспитанию монарха. По всей видимости, так оно и было. Но в отличие от Яковлева Николай, укладываясь спать, снял с себя верхнюю одежду. Яковлев раздеваться не стал, справедливо полагая, что его среди ночи в любой момент могут поднять с постели.
Когда потушили свет и улеглись каждый на свою полку, Государь спросил:
— Скажите, Василий Васильевич, Омск тоже в руках большевиков?
— Да, — ответил Яковлев.
— А Новониколаевск, Иркутск?
— Там советской власти еще нет.
— Спокойной ночи, — произнес Государь.
— Спокойной ночи, — ответил Яковлев, почувствовав холодок под сердцем.
Оказывается, Государь думал о том же, о чем минуту назад они говорили с Гузаковым. За Омском до самого Тихого океана простиралась территория свободной России. Проскочив туда, можно было открывать новую страницу в истории государства. Но Яковлев до сих пор не хотел думать об этом. И не потому, что был суеверным. Все решит ситуация в Омске. Там они будут только после полудня. Это казалось таким далеким, словно предстояло прожить еще целую жизнь.