Покрытая снегом степь сияла, как небо, и на снег тоже больно было смотреть. Ребята шли зажмурившись, лишь время от времени открывая глаза и из-под руки оглядывая окрестности. Беспрерывно дул ветер, и правая щека у Женьки онемела. Вера и Дима тоже время от времени растирали свои правые щёки или старались спрятать лица в воротники.
И всё же идти так, наклонившись вперёд, по глубокому снегу было приятно, весело, ребята и не думали о том, чтобы остановиться и уже тем более вернуться назад.
Ребята добрались до небольшого овражка. Здесь росли несколько степных берёзок. Под снежным сугробом угадывалась цистерна из-под солярки. Здесь же с летней поры осталась небольшая будка, почти до самой крыши занесённая снегом и почти что сваленная набок ветром.
Не сговариваясь, ребята начали разгребать снег. Им удалось открыть лёгкую, обледеневшую дверь и проникнуть во времянку.
Женьке показалось, что он попал в тёплую комнату — так здесь было тихо, безветренно после открытой степи. Вера и Дима опустили воротники пальто. Им тоже было тепло.
В будке было одно квадратное оконце, заставленное стеклом, а посреди засыпанного снегом пола валялся деревянный ящик. Потеснившись, ребята уселись на этот ящик.
— Глядите! — воскликнула вдруг Вера, вскакивая с ящика и бросаясь в угол будки. Она быстро разгребла снег, и ребята увидели охапку пшеничных колосьев. Они примёрзли к полу, и Вера с трудом отодрала их ото льда.
Ещё осенью, во время уборки, кто-то из комбайнеров сорвал охапку пшеницы, перевязал её, словно букет, соломой и принёс в эту будку. Давным-давно уборочная страда кончилась, хлеб убран, зима наступила, засыпала степь снежными сугробами, а букет из пшеничных колосьев, найденный ребятами среди зимнего снега, ветра и мороза, сохранил в себе жар летнего солнца и все чудесные запахи живой степи — травы, мёда и, конечно же, хлеба.
Каждый в отдельности пшеничный стебелёк с колосом, толстеньким и усатым, обледенел, был как бы залит тонким слоем голубого стекла. Весь букет казался хрупким, стеклянным. Женька даже не удержался и воскликнул: «Эй-эй! Осторожнее!», когда Вера начала засовывать пшеницу за пазуху своего зимнего пальто.
Девочка плотно застегнулась, скрыв под пальто находку, уселась на ящик, потеснив мальчиков, и, помолчав, сказала:
— Мы отнесём пшеницу в школу и устроим в пионерской комнате.
Ребята сидели молча. Теперь им казалось, что сегодняшнее путешествие они совершили именно ради того, чтобы найти здесь, во всеми покинутой будке в занесённой снегом степи, обледенелую охапку пшеницы — первой пшеницы, засеянной, выращенной и скошенной на Алтайской целине.
Теперь можно бы и домой возвращаться, но ребята медлили.
Дима достал из-за пазухи свой альбом, карандаш, засунул в рот ластик (он обычно держал ластик в зубах) и проговорил, не разжимая зубов:
— Что нарисовать?
— Рисуй что хочешь, — не задумываясь ответила Вера.
— Скажите — что! — настаивал Дима, и Женя вдруг сказал:
— Нарисуй солнце!
— Солнце? — удивилась Вера. — Неинтересно!
— Очень интересно! — воскликнул Женя. — Ты, наверное, думаешь, солнце везде одно и то же? Ничего подобного. Здесь оно особое, алтайское!
— Верно! — крикнул Дима, да так громко, что зубы у него разжались, и ластик упал под ноги в снег. — Здесь особое солнце. Я обязательно его нарисую. Но мне нужны цветные карандаши. Или акварельные краски. Вот приду домой и нарисую!
— Вы так думаете? — переспросила Вера и добавила — Очень странно. Я как-то не обращала внимания.
Ребята замолчали. Каждый из них думал о чём-то своём. Женька, вспомнив Милочку Ерёмину, которая сейчас, по своему обыкновению простуженная, сидела дома, снова совершил мысленное путешествие через всю страну в Москву, в свой двор, увидел застывший на холоде старый тополь с занесёнными снегом ветвями, увидел засыпанный снегом Московский Кремль с кирпичными зубчатыми стенами, белыми церквами и дворцами, увидел словно бы с высоты весь город и над ним — солнце. Но солнце не московское, а здешнее, целинное, алтайское.
Нельзя было объяснить, почему так произошло. Это можно было лишь чувствовать. И Женька чувствовал.
ЭПИЛОГ
Прошло двадцать лет.
Вслед за коренастым молодым человеком в бараньем тулупе и пушистой меховой шапке я поднялся на второй этаж. Молодой человек отомкнул дверь небольшим ключиком и, пропуская меня вперёд, проговорил: