Ваар сидел на каменном полу, скрестив ноги. Его глаза были закрыты, а дыхание – ровным; казалось, он погружён в глубокий сон.
— Я так и знал, что только ты можешь навестить меня, – голос Ваара, подобно острой игле, пронзил тишину и само сердце Владыки.
— Я пришёл поговорить, сын мой, – спокойно ответил Саар’Кхарис, остановившись у самой решётки.
— Сын? – Ваар приоткрыл один глаз, в котором сверкнула ядовитая насмешка. – Ты ещё помнишь, кто я?
— Не забывай, с кем говоришь, Ваар! Вновь язвишь? – в голосе Владыки проснулся рокот. – Всего один лунный цикл, и ты будешь свободен. Но учти: пока Богиня здесь, тебе не позволят и шага ступить без стражи.
Ваар медленно поднял взгляд, глядя отцу прямо в глаза – в этот миг они были пугающе похожи.
— Отец, я уже дал тебе ответ. Мне более не интересна человеческая девушка, – произнёс он твёрдо и демонстративно развернулся спиной к решётке, вновь принимая позу для медитации.
Владыка тяжело вздохнул. Он замер у прутьев, надеясь, что сын скажет что-то ещё, что-то настоящее, но Ваар хранил ледяное молчание.
Саар’Кхарис по-отечески, с затаённой болью, окинул взглядом его фигуру. Он подметил всё: и пугающе исхудавшие плечи сына, и глубокие, сочащиеся сукровицей полосы на запястьях – следы от магических цепей, которые Ваар явно рвал в приступах ярости или отчаяния. Сердце правителя дрогнуло от жалости к собственному наследнику, но гордость дракона не позволила ему выказать эту слабость.
— Хорошо. Я услышал тебя, Ваар! – негромко произнёс Саар’Кхарис.
Слова сына принесли временное облегчение – Владыке хотелось верить в эту ложь, хотелось верить, что разум принца наконец очистился от пагубного влечения. Но где-то в самой глубине души, там, где жил древний инстинкт хищника, всё равно саднило сомнение.
Отворачиваясь от клетки, Саар’Кхарис чувствовал, что за этой покорностью скрывается не смирение, а затишье перед новой, ещё более страшной бурей. С тяжёлыми мыслями он покинул темницу, и звук его шагов долго затихал в каменных коридорах Чёрной горы.
***
Время неумолимо шло вперёд. Над Тэррой сменялись дни и недели, и жизнь в замке текла своим чередом. Череда занятий и упорного обучения перемежались тайными встречами с томящимся в неволе принцем. Эти свидания помогали Ваару находить в себе силы и возвращаться к жизни, но для самой Мэллоди они становились испытанием. Сама того не ведая, она позволяла ему сеять зёрна сомнения в её глубоких чувствах к суженому.
Тэрру понемногу охватывала зима. В северных пределах уже кружились метели, и у порога Академии Света лежал приличный слой снега, вовлекая учеников в шумные зимние забавы. В Ксал’Тэрре же дыхание зимы коснулось лишь высокогорий. У самого замка снег ложился тонким, призрачным кружевом, которое успевало растаять ещё до заката – внутренний жар земли не позволял холоду торжествовать долго. Но даже здесь не всегда удавалось укрыться от пронизывающих ледяных ветров.
И только для принца, что находился в самом чреве планеты, жизнь тянулась вязко и неторопливо. Для всех, кто остался снаружи, миновал месяц. Но в корнях Тэрры время продолжало течь по-иному – медленным, тягучим потоком, словно сама планета замерла между вдохами, удерживая своего пленника в вечности.
Искупление Каэля.
Третье видение – Наследие пепла
Земля дрогнула, и Каэль снова ощутил падение, но на этот раз оно было мягким, почти бережным. Он ступил на поверхность, сотканную из седого пепла и застывших звуков. Ветер приносил издалека хриплые крики, лязг металла и треск неумолимого огня. Это не была его память – в нём ожило наследие крови.
Перед ним раскрылась долина, где в яростной схватке сошлись расы.
Пламя магов скользило по земле разъярённым зверем. Драконы взмывали в багровое небо, оставляя за собой золотые следы боли. Светлые эльфы падали в чистый снег, Тёмные — в серый пепел. И в самом эпицентре этого безумия стоял Амарис Первый.
Тот, кто когда-то решил стать выше самой Тэрры.
Его лицо казалось высеченным из камня, в глазах застыла ледяная решимость. Огонь в его руках был не даром, а добычей – он вырвал его из недр планеты силой.
Каэль содрогнулся, осознав: он видит самого себя. Не внешнее сходство поразило его, а тот самый неукротимый дух, та же опасная горячность, что жила и в его собственной груди.