Принц остановился в густой тени деревьев, не спеша обнаруживать себя.
Служанка благодарно склонилась и поспешила прочь. Мэллоди осталась одна. Задумчиво провела ладонью по водной глади – легко, почти невесомо. В этом жесте больше не было прежней потерянности. Она стояла уверенно – словно корни её наконец нашли живую влагу в каменистой почве.
Каэль сделал шаг вперёд. Мелкий гравий сухо хрустнул под кожей сапога. Она обернулась. Их взгляды встретились. Не так, как в первое утро. В её глазах больше не было страха.
Он всмотрелся внимательнее – сравнивая с тем образом, что уже сложился в его памяти. И прежний образ вдруг дал трещину.
— Быстро перенимаешь наши порядки, — произнёс Каэль без привычной насмешки.
— Приходится, — ответила Мэллоди, чуть склонив голову.
Он подошёл ближе, брызги фонтана осели на камзоле мелкой влажной крошкой.
— Не думал, что ты так скоро освоишься, — признал принц с неожиданной для себя честностью.
— А что вы думали? — прямо спросила Мэллоди, чуть прищурив зелёные глаза.
В этом вопросе не было вызова. Но не было и покорности. Воздух между ними замер.
Он мог бы ударить словом – напомнить о её происхождении, вернуть себе превосходство. Но не стал.
— Думал, будет сложнее, — сдержанно отозвался Каэль.
— Мне тоже так казалось.
В её голосе звучала чистая правда – без горечи и упрёка.
— Элиана – мудрая наставница, — проговорил принц, отводя взгляд к темнеющему горизонту. — Она ведёт тебя верной тропой.
— Она очень помогает, — тихо подтвердила девушка.
Они замолчали. Теперь тишина не давила – она лишь выжидала.
Каэль ещё раз посмотрел на неё, задержав взор дольше обычного. И впервые не нашёл в ней той, кого так яростно отвергал. В груди резко кольнуло, и он отвернулся.
— Увидимся за вечерней трапезой, — бросил он и стремительно скрылся в сумерках.
Мэллоди смотрела ему вслед.
Только когда эхо его шагов затихло, она позволила себе глубокий выдох. Сердце билось часто, но это был не трепет загнанного зверя. Что-то иное. Пока ещё без имени.
— Он всегда так уходит, — раздался за спиной голос Дарэна. Он вышел из тени раскидистого дерева. — Появится, бросит несколько веских слов... и исчезает. Оставляет тебя саму разгадывать их смысл.
Юноша подошёл ближе, в его глазах плясали искры.
— Но ты держишься уверенно. Не похоже, что ты всё ещё порываешься сбежать в свои леса.
— Уже нет, — негромко, но твёрдо произнесла Мэллоди.
Дарэн одобрительно кивнул.
— Это добрый знак. — Он на мгновение задумался. — Хочешь, завтра покажу тебе место, где Каэль прятался в детстве, когда отец обрушивал на него гнев?
— У него было такое место?
— Оно и сейчас есть, — ухмыльнулся Дарэн. — Просто он делает вид, что никто о нём не знает.
Она рассмеялась – легко и живо. И в этом смехе не осталось ни тени страха.
С этого вечера Дарэн стал её верным спутником. Он смешил её историями о мальчишеских проделках принца, вёл по потайным переходам замка, где стены пахли старым камнем и пылью веков, рассказывал забавные случаи из времён обучения магии. Мэллоди слушала, задавала вопросы и потихоньку принимала своего суженого, не как холодного принца, а как живого человека.
Разговоры становились длиннее – сами собой, точно вода, находящая путь сквозь камень.
В часы, когда королева наставляла её в тонкостях речей и дворцового уклада, она ловила себя на странной мысли: ей не хватало той живой лёгкости, которую приносил Дарэн, и той колючей глубины, что исходила от Каэля.
Незримые преграды рушились медленно. Сперва – случайные встречи в переходах и короткие кивки. Потом – больше.
Но однажды на рассвете принц увидел девушку в саду. Она сидела у фонтана, склонившись над старинным свитком. Первые лучи солнца золотили её волосы, и в этом сиянии она вновь показалась ему похожей на Богиню – но уже не далёкую, а пугающе настоящую.
Он не подошёл. Лишь замедлил шаг, кожей впитывая её спокойствие, и скрылся в тени, чувствуя, как внутри ворочается досада на самого себя.
А через день сам привёл её в библиотеку. Молча, ведя между бесконечных полок, пока не указал на свиток в потемневшем кожаном чехле.
— Здесь запечатлены деяния Огненного Владыки. Моего деда. — Голос Каэля оставался ровным, но в нём проступила гордость – живая, незащищённая.
— Вы чтите его память? — она затаила дыхание.
— Чту. Но не всё из того, что он совершил, заслуживает оправдания.