Откинув тяжёлое одеяло, он сел, свесив босые ноги. Обуви на полу не оказалось.
Как только ступни коснулись камня, принц вздрогнул — пол был ледяным, будто высеченным из древнего ледника. Повернув голову к окну, он замер в изумлении. Стёкла были покрыты густой сеткой морозных узоров.
— Что?.. — выдохнул он, и голос прозвучал слабо, надтреснуто. — Изморозь? Как… до холодов же был целый лунный цикл!
Забыв о слабости и холоде, он рванулся к окну. Каэль провёл ладонью по стеклу: иней под теплом пальцев начал таять, открывая вид на город. То, что он увидел, лишило его дара речи. Дома и мостовые были укрыты глубокими снегами. Высокие эльфы чистили дороги, а в сугробах с весёлыми криками резвились дети.
Судя по высоте, он находился в башне — скорее всего, в покоях верховного целителя. Теперь стало ясно, почему камень под ногами такой холодный: древняя кладка жадно впитывала натиск наступившей стужи.
В этот момент дверь распахнулась. В комнату вошёл старец в тяжёлом подбитом мехом плаще. Он слегка кряхтел и прикрывал рот рукой, сдерживая кашель. Увидев принца на ногах у самого окна, старик охнул и поспешно захлопнул за собой массивную дубовую дверь.
— Ох, Ваше Высочество… не ожидал я вашего пробуждения так скоро!
Принц мгновенно напрягся, по привычке просчитывая пути отхода, но целитель уже шаркал к нему, не выказывая враждебности. Он осторожно взял принца под локоть, увлекая обратно к постели. Поняв, что прямой угрозы нет, Каэль позволил уложить себя на кушетку. Старик удовлетворённо вздохнул, вытащил из складок плаща серебряный колокольчик, коротко звякнул им и убрал обратно. Затем он взял со стола кубок с чёрным отваром и поднёс его к пересохшим губам принца.
— Выпейте, господин. Это снадобье нужно принимать ещё пару дней, и силы полностью восстановятся. У вас тяжелейшее истощение духа.
Морщась от резкого запаха хвои и горькой коры, Каэль осушил кубок. Но когда старик попытался забрать посуду, принц крепко перехватил его сморщенные пальцы.
— Где я? И почему на улице зима?
— Принц, мне не велено вести с вами речей, — старик решительно высвободил руку. — Скажу лишь одно: мы всё ещё в Аэст’Эланоре. На дворе Стэрлин*, господин. Месяц глубоких ночей. Отдыхайте.
Старец быстро вышел, а Каэль услышал за дверью приглушённый шёпот на высоком наречии. Он не разобрал ни слова, и в комнате снова воцарилась одинокая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием магических светильников.
Спустя несколько минут дверь отворилась вновь. На этот раз вошла молодая эльфийка в таком же тёплом плаще и с белоснежной прядью в волосах. В руках она несла одежду Каэля и сапоги — новые, подбитые мягким мехом. Девушка даже не подняла взгляда; она стремительно сложила вещи на стул и выбежала из комнаты, едва не хлопнув дверью. Каэль заметил, что кончики её заострённых ушей пылали ярко-красным.
«Похоже, мой вид в одной лишь сорочке привёл её в полное смятение», — хмыкнул он про себя, чувствуя, как по жилам медленно растекается живительное тепло лекарства.
Взглянув на аккуратно принесённую одежду, он понял: ему дозволено встать.
Каэль одевался лихорадочно, борясь с непослушными, всё ещё слабыми пальцами. Сапоги пришлись впору, мех внутри приятно грел ступни, но его старый плащ казался теперь прозрачным лоскутом перед лицом наступившей зимы. Когда он застёгивал последнюю костяную пуговицу камзола, дверь распахнулась в третий раз.
Вошли жрецы. Те самые, из Храма. При холодном свете дня их лица казались застывшими восковыми масками — серые, изборождённые глубокими морщинами, лишённые всяких чувств. Один из них, не спрашивая дозволения, бесцеремонно перехватил руку Каэля. Принц с изумлением увидел, что порез на ладони затянулся полностью — от раны не осталось даже рубца.
Первый Жрец безмолвно кивнул второму и, вычертив в воздухе мерцающую руну, указал на выход.
Они вели его по бесконечным винтовым лестницам, то сужающимся, то расширяющимся в просторные площадки. Каэль шёл вперёд, подгоняемый звенящим предвкушением. Память подбрасывала ядовитые видения из лживого мира Амариса: выход к свету, где его должны ждать отец и брат… Он отчаянно жаждал, чтобы этот морок наконец рассеялся, и он снова стал частью этого мира.
Но вдруг пальцы коснулись лба. Шрам. Его позорное клеймо, символ его вины, никуда не исчезло.
— Моё имя… — выдохнул Каэль, и холодная ярость, копившаяся всё время плена, вскипела в груди.