Ваар сделал шаг навстречу Драххо, не отводя взгляда.
— Ты спрашиваешь, хочу ли я в клетку? Я уже был в ней! Всё то время, пока она здесь, а я – там, за горами. Это была настоящая тюрьма, Драххо. А этот принц... — Ваар скривился, и из его ноздрей вырвался едкий дымок. — Видеть его рядом с ней, видеть, как он касается её руки своим жалким теплом... Это оскорбление для великого огня! Моя злость – это не прихоть. Это справедливость.
Драххо сузил глаза, вглядываясь в лицо воспитанника.
Он искал в нём признаки безумия, но видел лишь фанатичную, запредельную преданность своей цели.
— Ты играешь с огнём, мальчишка, — глухо произнёс наставник. Он чуть сбавил тон и крепко сжал плечи Ваара. — Если Маат поймёт, что твоё появление здесь – это охота за Богиней, нас выведут отсюда в кандалах до того, как ты успеешь сказать ей хоть слово. Владыка Саар’Кхарис доверил мне твою голову, и поверь, я скорее сам её отсеку, чем позволю тебе развязать войну в центре Сурраны.
Ваар горько усмехнулся.
— Ты не понимаешь. Она не просто «цель». Она – моя суть. И если ради того, чтобы вернуть её, мне придётся сжечь эту Академию вместе с её высокомерным принцем... я это сделаю. Но я буду ждать. Пока – буду ждать.
Драххо долго молчал, взвешивая эту тишину. Он понял, что угрозы больше не действуют. Теперь ему оставалось только одно – стать тенью своего принца и не дать ему совершить роковую ошибку.
— Завтра первое занятие на полигоне со всеми, — холодно произнёс наставник, отступая. — Ты будешь образцовым адептом. Ты не посмотришь в её сторону. Ты не заговоришь с принцем. Это моё последнее предупреждение, Ваар. Иначе я лично применю магию подавления, и ты проспишь эту весну в беспамятстве.
Ваар ничего не ответил. Он отвернулся к окну, вглядываясь в темноту, где за каменными стенами была та, ради которой он рискнёт всем.
Вера.
Вернувшись к себе, Мэллоди сразу заперла дверь на два оборота. Щелчок замка отозвался в пустой комнате тревожным эхом. Она прислонилась лбом к прохладному дереву и прикрыла глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца.
В комнате пахло сухими травами и чистотой, но ей всё ещё мерещился запах гари и раскалённого камня. Мэллоди медленно прошла к столу; голубой кристалл тут же отозвался мягким сиянием. Она села, кутаясь в плед. Ей нужно было подумать. Очистить разум от того липкого ужаса, который сковал её в столовой.
Она начала глубоко дышать, как учил Старейшина. Постепенно паника отступила, оставляя место горьким мыслям.
«Ваар…» — прошептала она его имя. В памяти всплыли не яростные золотые глаза дракона, а тот юноша, который с восторгом рассказывал ей о своём детстве.
Мэллоди понимала: она боится не самого Ваара. Как он может причинить ей вред?
Он ведь всегда был для неё кем-то вроде младшего брата – пылкого, порой нелепого в своей влюблённости, но безгранично преданного. В мире драконов его всё ещё считали семнадцатилетним юнцом, чьи чувства опережают разум, хотя по человеческим меркам его уже признали бы взрослым мужчиной.
Её настоящий страх был за них обоих. За Ваара, который из-за своей вспыльчивости может совершить глупость и навсегда потерять свободу. И за Каэля, чей огонь не терпит соперников.
Она боялась их столкновения – той самой искры, которая превратит Академию в пепелище.
«Мне нужно поговорить с ним, – решительно подумала она, сжимая в руках край пледа. – Просто объяснить. Без Каэля и Элерона за спиной».
Она вспомнила, как трудно было с Элероном. Но ведь он понял! Он принял её выбор, он стал её Щитом, усмирив свою гордость. Если это смог сделать тёмный эльф, почему не сможет Ваар? Ей казалось: если она честно признается ему в своих чувствах – вернее, в их отсутствии, – если скажет, что дорожит им только как другом, то эта буря утихнет.
«Он поймёт. Он должен понять, – убеждала она себя, глядя на голубые блики света на потолке. – Он не злой, он просто ослеплён своей привязанностью. Я поговорю с ним завтра. Найду момент, когда мы будем одни».
Мэллоди не знала, что за былой простотой Ваара скрывается хитрая натура, готовая на всё ради своего желания.
Она верила в силу слова, не подозревая, что для двух наследников огня слова уже давно закончились.
Приняв это решение, она почувствовала слабое облегчение. Печать на груди перестала жечь, сменившись ровным теплом. Она легла в постель, не зная, что это затишье – лишь короткий перерыв перед самым сложным днём в её жизни.