Попрощавшись со всеми, Мэллоди подошла к Каэлю.
Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.
В этом молчании осталось больше слов, чем можно было бы сказать за год.
Она едва заметно улыбнулась – той тихой, усталой улыбкой, которую он знал слишком хорошо.
— Я вернусь, — тихо пообещала она.
Каэль кивнул. Он хотел сказать так много, хотел обнять её, как это сделал Элерон, но мужество покинуло его. Он боялся, что если прикоснётся к ней сейчас, то уже не сможет разжать рук.
Мэллоди поднялась в экипаж. Уже на подножке она обернулась.
Каэль увидел её лицо и то, как по бледной щеке медленно скатилась одинокая слеза. Его сердце полоснула резкая боль, будто в груди что-то оборвалось. Словно вместе с этим экипажем уезжала часть его собственной души.
Дверца захлопнулась. Экипаж тронулся, мерно застучав колёсами по камням.
Золотистый блеск вскоре исчез между деревьями, и двор Академии наполнился обычными звуками: шорохом листвы, голосами адептов, далёким ржанием коней.
Но для Каэля мир словно онемел. Он продолжал смотреть на пустую дорогу, будто если простоять так ещё одно мгновение – она вернётся.
Дарэн осторожно положил руку ему на плечо.
— Она вернётся, Каэль, — негромко сказал он.
Принц кивнул, не в силах ответить.
Он опустил взгляд на каменные плиты двора. Там, где только что стоял экипаж, на светлом камне блеснула крошечная влажная капля.
Слеза.
Та самая, что он увидел на её щеке. Он долго смотрел на неё, затем медленно сжал кулаки. И впервые за всё утро в его груди вспыхнуло пламя – тихое, но упрямое. Он поднял голову и посмотрел на далёкие вершины гор, куда увозили его суженую.
Теперь он знал, ради чего должен принять корону.
Буря завершила свой круг.
Принцы, пренебрёгшие выбором Тэрры, испили чашу своего наказания. Они остались живы лишь по воле силы, что несёт в себе сама планета.
Пока они пребывают в тишине… но вскоре каждый поймёт, ради чего ему была дарована жизнь.
Эпилог.
Высоко в горах, где небо касалось вечных снегов, завывал ледяной ветер. В его голосе чудились стоны сотен неспокойных душ. Узкая, обледенелая тропа, по которой страшились ходить даже горные козы, обрывалась у чёрного, сочащегося тьмой зева пещеры.
Из темноты внезапно вывалился юноша. Он тяжело, со свистом дышал, цепляясь онемевшими пальцами за острые камни. Одежда его была растрёпанной, лицо покрыто инеем и грязью.
— Учитель… — его голос сорвался на хрип.
В глубине пещеры, где царил непроглядный мрак, раздался сухой, костяной стук посоха. Старец в безликой, тёмной мантии резко обернулся. Капюшон, казалось, был соткан из самой тени, полностью скрывая лицо.
— Говори, — приказ прозвучал тихим, но леденящим шёпотом.
Юноша всё ещё пытался перевести дыхание, но глаза его горели лихорадочным, фанатичным огнём.
— Я… я видел её.
Старец замер. Тень под капюшоном, казалось, стала ещё гуще.
— Где?
— На празднике… в Академии.
Юноша судорожно сглотнул слюну, продолжая:
— Они объявили её будущей королевой Сурраны. Наречённой принца Каэля.
Посох старца медленно ударил о камень пещеры, и глухой, угрожающий звук прокатился по пещере. Тишина стала почти осязаемой, удушающей. Старец сделал шаг ближе, и от него повеяло древним, могильным холодом.
— Тебя кто-нибудь заметил?
— Дозорные могли видеть меня издалека… Но я сделал всё, как вы учили. Я скрылся прежде, чем они успели понять, кто я.
Юноша выпрямился, наконец отдышавшись, и добавил, понизив голос:
— И ещё… Она уехала из Академии.
— Куда? — в голосе старца прозвучала резкая нетерпимость.
— К светлым эльфам. В горы. В их Храм Искры.
Старец долго молчал. В пещере слышалось лишь его ровное, пугающее дыхание. Затем он медленно поднял голову, и из-под глубокого капюшона на мгновение сверкнули глаза – холодные, лишённые жизни, словно два осколка обсидиана.
— Значит… мы всё-таки нашли тебя, — прошептал он. В шёпоте звучало торжество. Он сжал посох так, что древнее дерево скрипнуло под силой сжатия. — Рука Тэрры.
Старец отвернулся от юноши, глядя вглубь пещеры, где казалось, шевелилась сама тьма. И почти неслышно добавил:
— Подготовься. Скоро начнётся то, что было предсказано двести лет назад. И пламя их союза станет пищей для нашего Бога.