На верхних ступенях широкой лестницы его встретил королевский советник – невысокий, худощавый мужчина в тёмном камзоле, сшитом строго, без украшений.
Сдержанный. Безмолвный. Словно тень господина. Только глаза – сухие, цепкие, как у ястреба – выдавали тревогу. Он склонил голову:
— Его Величество ждёт вас в покоях. Он... гневается.
Каэль задержал шаг. Нахмурился, но промолчал. Принц знал: снова наставления, снова стоять пред отцом, как перед судьёй, а не как наследник перед королём.
Ступая по мрамору, он толкнул тяжёлую дверь – шаги гулко разнеслись под сводами. Петли скрипнули, разрывая тишину покоев. Сердце сжалось, но лицо оставалось непроницаемой маской. Принц вошёл.
— Вновь был в старом Храме, Каэль? — голос Амариса Второго был глухим, низким – в нём звучали усталость и разочарование, наслоившиеся, как годовые кольца на срезе дерева.
Король стоял у открытого окна – высокий, в длинной бархатной мантии цвета ночного неба перед грозой. Золотые узоры по краям мерцали в солнечном свете, будто языки пламени, застывшие в ткани. Фигура его казалась высеченной из камня. Только руки за спиной, сжатые в кулаки, выдавали напряжение.
Он наблюдал за учениками во внутреннем дворе – там искры магии вспыхивали, словно рой светляков.
Помолчав, он продолжил:
— Сколько раз я просил тебя... — голос его надломился вздохом. — Мой старший сын. Наследник престола. И снова ослушался.
Каэль стоял посреди покоев, гордо вскинув голову. Пальцы за спиной медленно сжимались в кулак. Выслушав, он лишь чуть шевельнул плечами – упрямо, без слов. Принц знал: молчание – его дерзость. Оправдываться он вновь не желал.
— Закончи обучение, — Амарис повернулся. Голос звенел, как клинок о камень. — Ты будущий король, не пророк. Не жажди власти сверх меры. Помни предупреждение предков.
— Я не такой, как дед. — В янтарных глазах полыхнул огонь – тот, что сжигал королевства. — Я не он! И достоин большего! Я стану сильнее… но не для разрушения.
Слова повисли клятвой. Амарис слышал в них лишь вызов. Он тяжело вздохнул.
Тревогу сына он ощущал безошибочно – король чувствовал её... но знал: надавить – и сердце ожесточится окончательно.
Каэль поклонился – холодно, формально и, не дожидаясь ответа, вышел. Дарэн, ожидавший у дверей, последовал молча. Спорить напрасно. Принц уже ушёл в свои мысли – в свою бушующую стихию.
Амарис остался в безмолвии, глядя в окно. После ухода сына покои всегда казались опустевшими. Полосы света ложились на мрамор и ковёр с гербом династии – золотым фениксом на синем поле.
Стены были увешаны стеллажами: корешки хроник потрескались от времени, пахло сухими свитками, воском печатей, тёплым металлом от тлеющей жаровни... Седина на висках короля блестела серебром. Лицо с резкими скулами – непроницаемое, как знали в Сурране. Но глаза – тёмно-карие, глубокие, как обожжённая земля, выдавали усталую решимость, тяжесть мыслей, что давила на плечи грузом времени.
К нему подошла Элиана.
Руки её легли на плечи – лёгкое касание, полное тепла. Напряжение отпустило. В её взгляде – жила мудрость, тихое спокойствие тех, кто многое видел.
— Не печалься, дорогой, — прошептала она, и голос её окутал – как прохладный отвар после лихорадки. — Сходи в Храм. Если Алтарь молчит для него... заговорит с тобой. Ты не только король. Ты отец.
Он кивнул. На лице её – мягкое утешение и вера. Поцелуй в щёку – тёплое напоминание: любовь – магия сильнейшая.
И король решил: в ближайшие дни навестит древний Храм.
Прошло два дня.
Небо всё это время затягивали серые облака – тяжёлые, словно сама Тэрра скорбела с девушкой. Ни капли дождя. Ни луча солнца. Только ровная серая пелена лежала над миром.
Мэллоди похоронила мать в тихом уголке леса – где покоились бабушка и отец. Три холма под сенью старого дуба. Корни его уходили глубоко – туда, где, по вере рода, души целителей возвращались к Тэрре.
Положив последний камень на могильный холм, она опустилась на колени. Пальцы её были в ссадинах, ногти сломаны – она копала сама, без помощи, без свидетелей. Только лес слушал...
Девушка прошептала слова благодарности. Прощения. Обещания:
— Ты будешь рядом. Я знаю... — Голос дрогнул, но не сломался. — Я исполню всё, о чём ты мечтала. И стану достойна... достойна дара, что ты мне оставила.
Она поднялась. Отряхнула землю с платья – тёмно-зелёного, что любила матушка, – и направилась к дому.
Он стоял опустевший.
Тёплые стены – некогда наполненные ароматами трав, голосами и смехом, – теперь были холодны и безмолвны. Свет, пробивающийся сквозь щели ставен, лежал на полу бледными полосами – и в этом свете плясала пыль, мелкая, как пепел.