Он повторял это снова и снова – как заклинание, как отчаянную молитву.
— Она сама предложила уйти... я лишь согласился... я позволил ей... Я не хотел...
Его лицо резко покраснело, глаза расширились. Он поднял голову, только сейчас начиная понимать, что всё это значит.
— Она моя. Я не причинил бы ей вреда! Я пришёл... вернуть её! Я...
Маат, не в силах больше молчать, опустил глаза и прошептал:
— Она без сознания. На грани жизни... и смерти. Она умирает.
Слова повисли в воздухе, как глухой удар колокола.
Каэль замер. Губы его дрогнули.
— Что...? Нет...
Он зашатался, схватился за голову и начал качаться взад-вперёд, словно пытаясь стряхнуть наваждение, твердя:
— Нет... нет... Я должен вернуть её. Скоро совет. Она жива. Она не могла... Нет. Не может быть...
Маат медленно поднял голову и встретился глазами с Нуарвэлем. В этом молчаливом обмене было сказано больше, чем могли выразить слова. Они понимали. Понимали, что происходит в душе юного принца. Из-за гордости, из-за упрямства, из-за жажды свободы – он оттолкнул её. Не услышал. Не увидел. А теперь, когда потеря стала очевидной...
Он знал.
Теперь знал, что значила для него Мэллоди. Они видели таких раньше. Много. Тех, кого Тэрра соединяла, а собственные желания разрывали. И каждый раз боль была новой.
Маат осторожно положил ладонь на плечо племянника. Потом – обнял. Без слов. Не как ректор. Не как маг. Как дядя. Как тот, кто остаётся рядом, когда рушится всё.
Каэль не сопротивлялся. Он уткнулся лбом в его плечо и затих. Плечи его задрожали, дыхание сбилось, будто силы покинули его окончательно. Горячие слёзы потекли сами собой, он не пытался их остановить. Ни гордости, ни страха, ни чувства вины – ничего больше не оставалось. Он впервые по-настоящему дал волю своим чувствам.
Хранитель посмотрел на них с грустной, мягкой улыбкой.
— Это личное... — прошептал он и откланялся, увлекая за собой Нуарвэля.
Они ушли, оставив дядю и племянника наедине. На скамье остались лишь двое: один – потерявший богиню, другой – потерявший свою суженую. И над ними повисла тишина. Полная. Безмолвная.
Дождь редел, в сером небе проступало бледное солнце. Оно дрожало в дымке облаков, словно не решалось вернуться окончательно, но его света оказалось достаточно, чтобы двор наполнился мягким сиянием. Влажный камень заиграл отблесками. Тонкий луч неторопливо обсушивал одежду тех, кто сидел на скамье.
Они оставались там долго, не произнося ни слова. Никто не смел нарушить их уединение: адептам было велено перемещаться лишь через боковые коридоры, избегая главных дверей.
Нарэль остался с Дарэном. Гном оказался искусным целителем – быстро и ловко он залечил ожоги, напоил юношу крепким отваром, и тот погрузился в глубокий, исцеляющий сон.
Оставив палату, Нарэль направился к выходу. У входа стоял Хранитель, сосредоточенно отслеживавший потоки магии. Он молча обменялся взглядами с принцем и пропустил его наружу.
Нарэль сразу заметил двух дорогих ему людей, сидящих на скамье под деревом: Маат и Каэль. Оба были погружены в глубокую печаль.
Спокойным шагом он подошёл к ним.
Брат поднял голову, их глаза встретились. Нарэль впервые видел его таким – с потухшим, словно обожжённым изнутри взглядом. Но откладывать этот разговор было уже нельзя.
— Дорогой дядя, мне нужно поговорить с братом, — мягко сказал он, едва заметно кивнув в сторону Каэля.
Маат понял без слов. Встал и тихо отошёл, оставив их наедине.
Нарэль сел рядом. Некоторое время молчал, будто выжидая, пока брат сам позволит приблизиться.
— Ну... здравствуй, брат, — голос его звучал спокойно, но с горечью. — Мы ведь так и не успели поздороваться... Давно не виделись. — Он едва заметно улыбнулся. — Благодарю за весточки. Мама очень переживала.
Каэль не поднимал головы, молчал. Нарэль скользнул взглядом по его обожжённым рукам, порванным и обгоревшим рукавам. Сердце кольнуло, но он сдержался.
— Я переживаю за тебя, — продолжил он. — Скажи... Ты любишь Мэллоди?
Каэль молчал.
— Она тебе понравилась? Было приятно с ней проводить время?
Он всё молчал, и Нарэль уже хотел спросить иначе, но брат опередил его:
— Да, — хрипло выдохнул он. — Да, понравилась...
Слова выходили медленно, будто он вырывал их из самого себя.
— Её стан... Она была Богиней задолго до благословения. В её глазах отражалась весенняя листва. Мне нравилось держать её за руку. Смотреть, как солнце играет в её волосах... Жаль, ты не слышал её смеха. Он был, как звон колокольчиков, когда Дарэн рассказывал ей наши детские тайны. Я... подглядывал за ними... Мне стыдно за это. Я знал, что поступаю неправильно, но жаждал свободы. И думал... что моя сила слишком мала.