— У вас с ним не было никаких дел после развода? Вещи, скажем, не заезжал собирать?
— Все свои вещи он забрал сразу, когда сообщил, что уходит к другой. Машину предусмотрительно вызвал заранее и увёз сразу всё.
— Что-то из его вещей у вас осталось?
— Уже нет. Была мелочь, вроде старых носков, которые он не стал забирать. Я их выкинула.
— Вы не делили имущество?
— Нечего было делить. Мы жили в квартире, которая досталась мне в наследство от дедушки. У него была машина, но это его машина. Столовое серебро и постельное бельё он не взял.
— Идиллия. Расстались друзьями.
— Нет, просто расстались.
— Хм…
Следователь не верит в тихие разводы. Бывшим всегда есть что предъявить друг другу. И тут он прав. Если не материальное, то моральное.
— Вы знакомы с его нынешней женой?
— Лично, нет.
— А как?
— По фотографиям.
— Ясно, — он усмехнулся, что-то человеческое во мне нащупал, — она утверждает, что он не просто так пропал, не мог сбежать.
Я лишь пожала плечами. Что я могу об этом знать… От меня-то он как раз сбежал, разница только в том, что я знала, куда.
— Вы знаете, что он не продал практику? Ни кабинет, ни оборудование, ни материалы, хотя это стоит немало, если человек собирается в бега.
— Знаю.
— У него были враги?
— Враги?
— Да, люди, которые желали бы ему зла. Может, он задолжал кому-то?
— Я этого не знаю. Он был обычным человеком. Неплохо зарабатывал стоматологом, но он не брал в долг, не играл, насколько мне известно. Во всяком случае, я даже не знаю, были ли у него кредиты, но мне кажется, не было.
Но это они должны проверить: его счета, кредиты, связи. Пусть потратят на это время, покопаются в его прошлом, вытащат на свет его грязное бельё.
— А друзья? Вы знали его друзей?
— Тоже обычные люди, коллеги, в основном, учились вместе.
— У вас есть общие друзья? Как вы познакомились?
— На студенческой вечеринке. Общих друзей не было. Я пришла с подругой, это её знакомые.
— Вы с кем-нибудь из его друзей сейчас общаетесь?
— Нет.
— Клиентов его знаете?
— Я не знакома с его клиентами, и он никогда не рассказывал про клиентуру.
— Вы купили место на кладбище шесть месяцев назад. Зачем?
Я глубоко вздохнула. Я ступила на зыбкую почву, но я знаю, как тут пройти.
— Хотела перезахоронить нашего ребёнка.
Об этом он не знает, и теперь опускает глаза, делает глубокий вздох, чтобы задать следующий вопрос:
— У вас был совместный ребёнок?
— Не совсем. Я была беременна от мужа, бывшего. У меня были преждевременные роды на двадцать первой неделе, три с половиной года назад. Ребёнок родился мёртвым, но это уже не плод, а ребёнок, потому что больше двадцати недель и вес больше пятисот грамм. Таких детей кремируют. У него есть место в колумбарии, но я хотела его перезахоронить. Купила место, но потом передумала. В колумбарии ему лучше… Мне лучше…
Я должна рассказать это как есть, чтобы следователю нечего было об этом спросить. Я не думаю, что он щепетилен, чтобы беречь чувства подозреваемых и свидетелей, но он тоже человек.
— И вы не обсуждали это с бывшим мужем?
— Нет. Я думала ему об этом сказать, но потом решила, что не стоит. Он никогда не интересовался, где похоронен наш сын.
— То есть, вы хотите сказать, что он не знает, где похоронен ваш сын?
— Не так. Он знает, но ему это не интересно. Он даже на похороны не пришёл.
— Откуда тогда его нынешняя жена знает о месте на кладбище?
— Не знаю.
— Вы об этом кому-нибудь говорили?
— Да, отцу, подруге.
— Они общаются с вашим бывшим мужем?
— Не знаю, но не думаю.
— Ясно. Что в итоге с местом?
— Ничего, оно пустует.
— Мы можем его вскрыть? Раскопать?
— Вы думаете, что он там?
— Не знаю. А вы?
— Я думаю, его там нет, но вы можете… раскопать… пустую могилу.
Я специально делала паузы, чтобы ему казалось, что мне об этом тяжело говорить. И это действительно так. А он как раз посчитал:
— Вы знаете, что у вашего бывшего мужа есть сын трёх лет?
Следователь совсем не щепетилен. Его задача — выбить меня из колеи и узнать, как можно больше, когда я в стрессе сболтну лишнего. Но это не про меня. Он меня не знает, не представляет даже, какими резервами личности я располагаю, а личности у меня целых две.