— Ты уже кого-то любил?
— Да, я же рассказывал тебе про свою первую любовь. Я любил её долго: всю школу, а потом мечтал, как закончу техникум, начну работать, открою свой автосервис, сделаю ей предложение. Я же за ней и поехал в Москву. Она уехала учиться. Но с работой у меня сразу не выгорело, с деньгами напряжёнка, нужно было на что-то жить, не что, чтобы звать девушку замуж. Я начал танцевать по ночам и выходным. Ходил на все прослушивания. Иногда напоминал ей о себе, ждал её как раньше у университета, а она на меня даже внимания не обращала. Как-то набрался смелости, нагло подошёл и пригласил её в кафе. Она согласилась, а потом оказалось, что её просто ностальгия замучила, хотела пообщаться с кем-то из родного города, из прошлого. А ещё ей нравилось, что я за ней как собачонка бегал. Да и лестно было, что накаченный парень за ней по пятам ходит, а она даже внимания на меня не обращает. А потом она на пятом курсе вышла замуж за москвича, совершенно неожиданно для меня. Теперь живёт в Алтуфьево, родила подряд троих детей. Может быть, даже счастлива. А я вот только недавно перегорел.
— Больно?
— Пусто. Как ты и говорила. Любовь наполняет и согревает. А когда она проходит, тем более, такая сильная, то сразу становится пусто и одиноко. А потом я встретил тебя. И чувства вспыхнули сами с новой силой. Раньше у меня такого не было. После неё я ни к кому чувств не испытывал. И поэтому я верю, что пустоту в сердце можно заполнить. Я заполню твою, попытаюсь, как минимум.
— Я на неё похожа?
— Нет, ты совсем другая.
— Ты же многих женщин знаешь. Разве не было похожей на неё, и у тебя не возникало чувств?
— Нет, я не могу сказать, что она такая уж уникальная, гораздо меньше, чем ты, но мы же не выбираем, кого любить. Просто похожего человека недостаточно. И потом, ты особенная, необыкновенная, как красивый цветок — нежный, недосягаемый, закрытый, но чувственный и эмоциональный, когда раскрываешься.
— Мне кажется, цветы так не описывают.
— Я так описываю.
Я уже предчувствовала его повороты. Я подскочила, чтобы не дать ему начать действовать, иначе я терялась и уже точно всё шло не по плану, по крайней мере, не по моему.
— Мне уже пора. Завтра на работу.
Но он меня перехватил:
— Тебе не нужно оправдание, чтобы остаться сегодня, завтра, когда захочешь. Только себя не обманывай. Почему ты сейчас бежишь? Боишься осуждения общества? Но его здесь нет. Здесь только мы с тобой, а я никому не скажу, какой ты бываешь влажной и горячей. Не хочу конкуренции. Не хочу, чтобы кто-то ещё знал.
Он бывает очень убедительным, особенно для меня. Особенно, когда его руки перехватывают меня за талию и ползут вверх.
— Слышишь, как бьётся твоё сердце? Быстрее и быстрее?
Пока его руки добираются до груди, но снова ползут вниз, дразня.
— Чувствуешь, как кровь быстрее побежала по венам?
Он стоит совсем близко, а мне некуда отступать, позади меня злополучная столешница, на которой он меня уже брал. Его горячее дыхание сверху обжигает лицо. Я краснею и начинаю гореть, а волна жара спускается туда, где его руки, и расползается по всему телу.
— Ты краснеешь и дрожишь.
Он старательно обходит мою грудь по кругу и гладит крупными ладонями шею, а большими пальцами щёки. Я закрываю глаза с лёгким вздохом и приоткрываю губы, и он наконец меня целует, но слишком быстро и неглубоко.
— И хочешь меня. Признайся, что тебе нравится всё, что я с тобой делаю.
И я выдыхаю:
— Да, — лишь бы только он продолжил и не останавливался.
Он — манипулятор со стажем и опытом, а я теряю рядом с ним контроль. Я отбрасываю все сомнения и забываю о приличиях. Я, которая задумывается над каждым словом, складывая их в стройные предложения. Я, которая стороной обходила мужчин по увеличенному радиусу целых долгих три года. И вот я таю от его мягких прикосновений, теряюсь, путаюсь в мыслях, становлюсь поистине слабой и не владею собой.
Он плавно перемещает руки мне за спину, проходится вдоль позвоночника, оглаживает поясницу, потом снова поднимается выше по шее сзади до самого затылка и натягивает волосы, так что я запрокидываю голову и только теперь целует влажно и глубоко.
— Сегодня я хочу завязать тебе глаза.
Он не даёт мне подумать и достаёт откуда-то из-под стола шёлковую ленту. И только потом спрашивает:
— Ты же не возражаешь?
Я не знаю, стоит ли мне возражать, поэтому перевожу взгляд с ленты на его лицо и обратно, чтобы понять, но ничего не понимаю. И он пытается меня убедить, нашёптывая:
— Обещаю, что не буду делать ничего из того, что тебе не понравится.