— Здравствуй, Маргарита, — мой голос звучал тихо и осторожно.
— Здравствуй, Аврора. Я знала, что ты придешь. — Она смотрела на меня без ненависти, без злости, только с какой-то обречённой пустотой.
— Я пришла не для того, чтобы судить тебя. Я знаю, почему ты так поступила. Я не осуждаю тебя. Ты знаешь, почему я здесь? — Я перешла прямо к делу, не давая ей времени на сентиментальность, и сама тоже не хотела погружаться в чувства и эмоции.
— Мне сказали, ты хочешь усыновить моего ребёнка, — она с недоверием посмотрела на меня в немом вопросе.
— Да. Родители Артёма не справляются. Суд лишит тебя родительских прав, потому что ты убийца его отца. Это вопрос времени и бюрократии. Но я не хочу, чтобы Кирилл попал в детский дом.
Я видела, как её глаза дёрнулись. Наконец, в них мелькнуло что-то живое — страх и недоверие.
— Почему?
— Сложно сказать. Он мне как будто не чужой. Я чувствую, что должна что-то сделать для него.
— Что ты хочешь от меня? — прошептала она.
— Твоего согласия на усыновление. Я даю ему новую жизнь и новую страну. Он будет жить на Маврикии, Маргарита. Я там сейчас служу. Он будет видеть океан, ходить в международную школу и не будет думать о том, что его отец в земле, а мать в тюрьме.
Она как будто получила удар, отшатнулась, поморщилась.
— Ты будешь сидеть пятнадцать лет. Ты хочешь, чтобы Кирилл приезжал к тебе сюда, смотрел на эти решётки? Или он будет знать, что ты здесь, но не приедет никогда? Хочешь, чтобы он вырос, зная, что его мать — та женщина, которая убила его отца?
— Ты расскажешь ему когда-нибудь.
— Думаю, да. Он захочет знать рано или поздно. И потом сам решит, что ему с этим делать. Я не хочу решать за него, как относиться к родным родителям.
Я чувствовала сострадание, я понимала её боль как свою. Я могла быть на её месте. А ещё я чувствовала праведный гнев за все изуродованные Артёмом жизни.
Маргарита отвернулась от меня и всхлипнула. Она была просто несчастной женщиной, выбравшей не того мужчину, сделавшей чуть больше ошибок, чем я. Она медленно повернулась обратно.
— Я люблю его. Это всё, что у меня осталось. — Её голос дрогнул, и я поняла, что это правда. — Но я не могу дать ему ничего, кроме своего позора. Моя мать даже не может на меня смотреть. У меня же нет выбора.
— Тогда спаси его, — твёрдо сказала я. — Спаси его сейчас. Ты не сможешь быть ему матерью. Но ты можешь быть последним человеком, который примет правильное решение ради его счастья.
Она молчала минуту, уставившись на мои руки.
— Ты ненавидишь меня, Аврора?
— Нет, конечно, нет. Ты мне не поверишь, но я хочу помочь. Я бы хотела, чтобы мне помогли, когда я была с Артёмом. Я бы хотела, чтобы кто-то стал настолько смелым, чтобы сказать мне в лицо всю правду про нас с ним и вырвать меня из его рук.
— Ты ненавидишь Артёма.
Я кивнула.
— Да, я давно перестала его любить, а теперь оглядываюсь назад и понимаю, каким отвратительным человеком он был и что творил. Из-за него я потеряла ребёнка. Из-за него ты потеряла ребёнка.
Она кивнула. Слёзы навернулись на её глаза, но она не дала им упасть.
— Я подпишу. Я хочу, чтобы он был счастлив. Я хочу, чтобы он забыл об этом… обо всём. Обещай мне только одно: расскажи ему о его родителях: и обо мне, и об Артёме что-нибудь хорошее.
— Я обещаю.
— Ты ведь позаботишься о нём?
— Да, это я тоже обещаю. И если он захочет навестить тебя, мы приедем. Если тебе удастся выйти по УДО, ты можешь увидеть его раньше. Ну а потом, он вырастет, и сам решит, как ему с этим жить.
Она зажмурилась, как будто прыгала в бездну, и кивнула.
Я знала, что её согласие не было продиктовано любовью ко мне, это был последний акт материнской любви и отчаяния. Через час документы о добровольном согласии на усыновление лежали в моём портфеле. Теперь Кирилл был на один шаг ближе к нам.
Получив добровольное согласие Маргариты, я ускорилась. Юридический механизм, который я привела в действие, работал безупречно. Благодаря консульским связям и моему статусу, органы опеки быстро дали добро на временную опеку, а затем, всего через пару недель, я получила и решение суда об усыновлении. Моя финансовая гарантия и благополучная среда были аргументами, которые невозможно было оспорить.
Сергей оставался на острове с нашим сыном. Мы решили, что так будет лучше: ему нужно было удержать наш «тыл», подготовить дом и, главное, не нагнетать лишнего напряжения. Наш сын, о котором мы договорились не распространяться, оставался единственной темой, которую я обсуждала с ним по телефону. Кирилл же был другой, более сложной историей, о которой я сообщала коротко и сухо: «Всё по плану. Документы готовы. Завтра вылетаю».