Я бы сюда не зашел даже под дулом пистолета, если бы не звериный голод. И если бы не он.
Мой «новый знакомый» смотрелся в этих интерьерах вопиюще чужеродным элементом. Он выглядел как платиновая запонка, которую по пьяни уронили в ведро с картофельными очистками. Его пальто из благородной итальянской шерсти — теперь безнадежно испоганенное мазутом и уличной грязью — стоило, вероятно, как вся кухня этого шалмана вместе с поваром, официанткой и, возможно, даже с ее ипотекой на однушку в спальном районе. Из-под распахнутого пальто выглядывала рубашка: воротник, некогда белоснежный и жесткий, теперь обвис серой тряпкой, измятый так, будто его владелец спал в одежде последние двадцать четыре часа, причем спал беспокойно.
Очки в дорогой, почти невесомой оправе сидели на носу криво. Линзы каким-то чудом уцелели — ни трещины, ни паутинки сколов, — но одна дужка была изогнута под неестественным углом.
— Заказывай всё, — он небрежно махнул рукой в сторону официантки.
Женщина, подошедшая к нашему столику, выглядела не просто сонной, а фундаментально уставшей, словно гравитация действовала на нее в два раза сильнее, чем на остальных людей. Она двигалась неохотно, будто каждый шаг требовал отдельного разрешения от небесной канцелярии.
— Мясо, хачапури, эти ваши… хинкали, да, мешочки с бульоном. И водки. Самой дорогой, что найдется. Хотя… — он криво усмехнулся, оглядывая зал, — …вряд ли она у вас дороже стеклоочистителя.
Официантка на секунду приподняла бровь, но ее лицо, похожее на застывшую маску, не выразило ничего, кроме глухого равнодушия. Эмоции на этом лице, казалось, не обновлялись со времен перестройки. Она молча кивнула, чиркнула что-то в блокноте и поплыла к стойке, не задавая лишних вопросов. Здесь видели всякое. Пьяных, голодных, злых, сломанных. Мы были просто очередной строчкой в бесконечном списке ночных потерпевших.
— Я не пью, — буркнул я, утыкаясь взглядом в меню.
Этот ламинированный лист пластика прожил жизнь более насыщенную и достойную, чем многие посетители: его мяли, заливали пивом, роняли на грязный пол, вытирали тряпкой и снова клали на стол. Цены кусались. Не так, чтобы «мы в центре Москвы с видом на Кремль», но и не «дёшево и сердито». Это была та самая современная, бессовестная дороговизна: платишь много, получаешь мало, но деваться тебе некуда.
Впрочем, раз платит он…
— А я пью, — отрезал парень. Голос у него был сухой и ломкий.
Его руки лежали на липкой клеенке, и их била мелкая, противная дрожь. Это был не театральный тремор для привлечения внимания — не «посмотрите, какую трагедию я играю». Это была настоящая, нутряная физиология: отходняк после чудовищного выброса адреналина. Пальцы то и дело судорожно сжимались, будто он пытался ухватить воздух или удержать самого себя от распада на атомы.
— Я сегодня умер, братан. И воскрес, — вдруг произнес он, глядя куда-то сквозь меня. — Имею право.
Он поднял на меня глаза — мутные, воспаленные, но пугающе цепкие. Теперь, в безжалостном свете дешевых ламп, я смог рассмотреть его по-настоящему. Ему было лет тридцать, может, чуть больше. Лицо худое, интеллигентное — не глянцевая модельная красота, а та порода, где щеки слегка впалые, а губы тонкие, потому что человек привык больше рефлексировать, чем жевать. Скулы четкие, подбородок волевой, но сейчас это упрямство выглядело не победным, а истощенным. На всем его облике лежала печать глубокого, беспросветного выгорания. Не того модного «я устал от офиса», о котором пишут в блогах, а того страшного состояния, когда человек смотрит в потолок и искренне не понимает, зачем делать следующий вдох.
Я видел такие лица. У курьеров в конце двенадцатичасовой смены под ледяным дождем. У хирургов районных больниц, которые давно перестали запоминать имена пациентов. У людей, которых система не ломает с громким хрустом, а медленно, методично стирает в порошок.
— Ян, — он протянул руку через стол. Жест был резким, будто он боялся передумать. — Михаил. — Миша, — автоматически поправил я, пожимая его ладонь. Она была холодной и сухой, как бумага.
В этот момент к нашему столику подплыла официантка. На подносе звякнул запотевший графин и тарелка с «разносолами»: сморщенные маринованные огурцы, бурые помидоры с треснувшей шкуркой и горка капусты. Острый, агрессивный дух уксуса и чеснока ударил в нос так мощно, что мои слюнные железы сработали рефлекторно, почти болезненно. Желудок тут же скрутило спазмом.