Ни в какое отделение нас с Жанной не повезли, записали данные в протокол, для подтверждения её ФИО и адреса было достаточно моего слова, а я вообще краснокнижное животное, у меня корочка с правом ношения оружия. Ствол я милиционерам не показал, сказал коротко «не положено», люди дисциплинированные, им хватило. Пусть с преступниками разбираются, а мы пошли.
От «Арбата» до Малого Власьевского идти всего пятнадцать минут, если не кругалями по переулочкам, и не с перестрелкой и оформлением протокола. А у нас путешествие заняло гораздо больше времени, нервов и сил. На втором этапе прогулки, то есть уже после пальбы и протокола, даже не целовались, не то настроение было.
— Жорж, а ты правда из Комитета?
— Конечно, а то бы стал я разве милицию дожидаться?
— То есть, всё равно бы начал стрелять?
— Я же боевой офицер, нас так учат.
— И не жалко, вот так в людей?
— Не жалко. У тебя родные воевали?
— То другое, они Родину защищали от врага.
— То же самое, я защищал Родину, в данном случае конкретно тебя. И всех тех, кого бы они встретили потом. Или ты думаешь, они оружие носят для понта? Та же война, только невидимая. Люди против нелюдей.
— Я думала, такое только в кино бывает.
— Мы рождены, чтоб каку сделать былью.
— Всё шутишь.
— А чего ж нет? Погиб враг, а мы живем! Это здорово!
— И чем ты тогда отличаешься от них?
— Тем, что минут пять уговаривал их не соваться к тебе. Я давал шанс и выбор.
— Так они на самом деле не просто так напали?
— Да, еще с ресторана потянулось. Кому-то ты понравилась, решил забрать себе. Сто рублей давали.
— Я что, рабыня? У нас Светскую власть уже отменили?
— Теперь ты понимаешь, почему мне их не жалко.
— Теперь понимаю, Жора. Ты всё правильно сказал. Только одно непонятно, почему ты сразу милицию в «Арбате» не вызвал?
— Рассуждай сама. Никто ничего противозаконное пока не сделал. От слов своих, сказанных без свидетелей, бандит бы отказался. А их босс вообще не при делах, сидел за столом и антрекот кушал. Что милиция сделает?
— Ничего. Ты прав. Вы всегда с оружием ходите?
— Это закрытая информация, доступная только женам офицеров, которые их на работу собирают. А потом ждут.
— Я бы так не смогла.
— Да, так мало кто может. Даже из дочерей офицеров мало кто решается. Тем более, что они хорошо знают все подробности заранее.
— Вот и мой дом.
— Прекрасно, сейчас передам тебя маме с рук на руки и пойду ловить такси. Метро уже закрылось.
— Не надо, я дойду.
— Дело не в «дойду». У тебя моральная травма, надо дать ей инструкции, как выводить тебя из этого состояния.
— Да ладно, я в норме уже.
— Отставить разговорчики! Шагом марш!
Мамы бывают разные, эта оказалась цельнометаллической дамой без страха и упрека. Папа существовал как вид, но в данный момент отсутствовал в квартире, как я понял, у него была командировка. Втроем пили чай, я своим рассказом пытался превратить историю в фарс или даже водевиль, вроде получалось. Как минимум, моя новая подружка поддакивала, кивала и даже пару раз рассмеялась, особенно в том месте, где мне за неё предлагали отару овец и на эпизоде, где они хором просили прощения. Влитый в Жанкин чай коньяк делал своё дело, тем более в такой ударной дозе. Когда она заснула, я под присмотром мамы перенес настрадавшуюся девушку в её комнату и уложил прямо в одежде поверх одеяла. Так понимаю, мама контролировала, чтоб я её не начал раздевать от избытка заботливости.
Допивали мы уже вдвоем. Я вполне приличный кофе, а мама всё тот же коньяк.
— Жорж, тебе действительно не хватает актерского мастерства. Не притворяйся, кофе тебе не нравится.
— Не в кофе дело, а в воде. В Италии почему он вкуснее всегда? Потому что там вода мягкая, она у них с гор течет сладкая и вкуснющая. Её за деньги продавать можно. А у нас что, Елена?
— Что? — поддалась на подводку, значит можно работать с человеком, не в скорлупе. Подумал я и ошибся, как оказалось.
— Вся вода в нашем регионе, добываемая из артезианских скважин и замечательных родников, сначала собирается в водоносных слоях, проходя через известковые отложения. Поэтому она вся очень жесткая. И пиво потому у нас такое хреновое, что вода неправильная. Немецкой или чешское мы никогда не догоним. И кофе не сварим.