Второго доктора Розинского точно для тебя не найдется. И пятьдесят четвертый это не тридцать четвертый. Тут при любом политическом раскладе закрутили гайки. Кончены понизовая вольница и разнузданный творческий поиск, характерные для тридцатых. Сам же ты старался, чтобы привели в норму весь этот бардак. И поди еще угадай, как сказалось твое влияние, и на что теперь похож тысяча девятьсот пятьдесят четвертый...
И тут Климов услышал, на что похож этот год.
Пока он копался в себе, у мужиков веселье пошло на новый виток, ночного гостя слегка подзабыли, расслабились, и под конец очередной порции матерных частушек спели:
Как товарищ Берия
Вышел из доверия,
А товарищ Маленков
Надавал ему пинков!
Вот те раз. И вот те, если не понял, еще много-много раз.
Не сказалось твое влияние в общем и целом. И готов поспорить, неумолимость хода истории тут ни при чем. Человеческий фактор сыграл против тебя. Все, кому положено — знали, как все будет. И те, кому выгодно, чтобы история шла своим чередом, обыграли тех, кому невыгодно. Задавили альтернативу.
Наверняка они оправдывали свои действия заботой о стране. Они сделали как лучше, чтобы случайно не стало хуже.
И кто знает — вдруг они угадали?..
А трактористы заржали. И снова дружно выпили. А Климов поймал настороженный взгляд самогонщицы. Наверное он здорово переменился в лице, иначе с чего бы Верке глядеть так пристально, явно пытаясь угадать, что за внутренняя работа идет у этого загадочного типа, и какие последствия она может иметь для пожилой сельской люмпенши с мутным прошлым.
Климов поманил Верку, и, стараясь держаться, хотя на душе скребли кошки, пробормотал:
— Не бойся. Положи меня где-нибудь, подремлю до утра, а потом уйду с мужиками, и все. И ничего тебе не будет.
— Во-во, — Верка дохнула в лицо сивухой. — Мой тоже так ушел с мужиками... И ничего больше не было. Спасибо, аппарат остался. А много мне с него радости? Думаешь, я так хотела жить?
— Куда ушел? — тупо спросил Климов.
— На войну, — сказала Верка.
Мы не могли остановить это, ну мы же никак не могли остановить это, мы точно не могли остановить это, твердил себе Климов. Не было ни единого шанса. Лавину мировой войны нельзя отвернуть в сторону волей одного государства. И даже если бы мы сумели убить всех гитлеров, муссолини, чемберленов, даладье, петэнов, всю польскую сволоту до единой, всех банкиров и промышленников, кто толкал политиков к бойне, — ведь был такой проект, взять да поубивать нафиг, — их место занимали другие, с очень похожим результатом. Потому что никто не идет во власть в одиночку. И одиноких диктаторов не бывает... Но почему тогда мне так совестно?..
Наверное я все еще надеюсь, что шанс на самом деле был. Его просто не использовали, опасаясь, как бы не стало хуже.
Климов посмотрел Верке в ее злющие и несчастные пьяные глаза, отвернулся и шмыгнул носом.
***
Утро было страшным: проснувшись на сундуке в углу, Климов наконец до конца, до самых печенок осознал, что вокруг не алкогольный бред, а зима тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года. Захотелось свернуться в позу эмбриона, что Климов и сделал. Вцепился зубами в край одеяла и замер. Итак, он снова провалился, и ему теперь жить с этим. Выживать. А надо ли?
За столом похмелялись механизаторы. Время от времени то один, то другой косился на Климова мутным глазом, наверняка прикидывая, не сделал ли вчера глупость. Ну правда, что им стоило внушить себе, будто странная фигура за окном — пьяное наваждение, да и плюнуть на нее. Механизаторы были с бодуна уже совсем не такие отчаянные и подумывали, а вдруг придется ответить за свою пьяную удаль. Если трезво рассудить — черт знает что такое достали из сугроба. Оно конечно похоже на русского человека, но вдруг на поверку британский шпион. Или американский диверсант. В лучшем случае простой советский враг народа, которого они бдительно задержали. Но вот вопрос: разрешается ли нынче ловить врагов кому попало, сейчас ведь не тридцать седьмой, порядок должен быть.
Стоило бы сказать механизаторам нечто убедительное и успокоительное, но Климов не мог. Ему хотелось плакать. А еще больше — прямо на месте сдохнуть.
Он твердил себе, что это типичный отходняк после провала во времени, понятный и простительный, зафиксированный во множестве отчетов. Но на то и отходняк, что никак ты себя не уболтаешь, тебе просто очень и очень плохо.