Что характерно, Лосев ничего не выдумывал: Лазером его обозвал папаша, больной на всю голову физик-экспериментатор. Лосев тоже был физиком, да еще и убежденным в своей безусловной гениальности. Они с Климовым оказались ровесниками, оба семидесятого года, но с той разницей, что Климов провалился матерым пятидесятилетним дядькой, а Лосев прибыл из тысяча девятьсот девяносто третьего, то есть, на момент провала ему исполнилось двадцать три. Разница нешуточная и чертовски неудобная для коммуникации. В двадцать первом веке в широкий доступ попала масса ранее закрытых документов советской эпохи, Климов был с ними хотя бы поверхностно знаком и успел понять, насколько сложна и драматична история СССР. И как глупо подходить к ней с плоскими мерками типа «злодеяния Сталина объясняются тем, что Сталин был злодей». Лосев в девяносто третьем именно так про СССР и думал — сообразно публикациям журнала «Огонек». Он ненавидел «совок» всеми фибрами души. Он провалился, имея на руках американскую визу, и должен был вот прямо завтра ехать в демократические США. А приехал в тоталитарную сталинскую дурку.
Кто помнит, что такое девяносто третий год, да еще на периферии... Климов помнил — и Лосеву сочувствовал, а тот не сочувствовал никому кроме себя. Лазер Лосев он был по паспорту, а судьба била по морде, на которой написано «Лейзер Лифшиц». Советский Союз успел оскорбить его по гроб жизни. Ему, умнику и краснодипломнику, не дали в родном Ебурге распределиться в «номерной» НИИ, сказав, что там уже слишком дофига лосевых. Сами понимаете, лосевы такое не прощают. С горя он пошел губить свой талант, занимаясь чисто ради денег «железом» — Климов так и не понял, каким — но кругом были невыносимые идиоты с совковым менталитетом. Институт, где Лосев подвизался, разработал одну хитрую штуку, к которой проявили интерес американцы. Они предложили директору открыть СП, и деньги потекли бы рекой, но с условием, что авторские права на хитрую штуку уйдут в США. У директора случился приступ патриотизма, и он заявил, что Россия свои идеи не продает, будем делать сами. Увы, пока директор бухал с американцами в Кремниевой долине, принимающая сторона успела хорошо рассмотреть прототип и многое понять из документации. На родине хитрая штука никого не заинтересовала, потому что не сулила немедленной прибыли, а американцы ее тем временем скопировали и оформили на себя патент. Лосев рассказывал это Климову чуть ли не с пеной у рта — в качестве примера того, какие тупые совки, и как на самом деле надо работать.
С этими американцами Лосев и снюхался в конечном счете. Но взял да провалился.
Климов после того разговора подумал, не сплавить ли Лосева обратно в дурку хотя бы временно, чтобы понял свое место и поднабрался ума-разума. У Климова в его «теме» уже работало четыре ценнейших кадра: фанатичный игрок в танчики Додик, автослесарь широкого профиля Михалыч, политический консультант-надомник Геворкян, и контуженный Санёк, уверявший, будто воевал в Африке за какого-то Вагнера. Все они были побитые жизнью пропойцы и неудачники, а этот молодой да ранний — просто с прибабахом. Гений, мать его. Но тем не менее, Лосев был действительно ученый, да еще и с руками откуда надо. И Бокий имел на него серьезные виды вплоть до выделения в отдельную тему. А против Бокия не попрешь, он начальник. Климов выразил ему опасение: такие, как Лазер, играют только на своей стороне. Бокий в ответ криво ухмыльнулся, прищурил глаз, и Климов решил: нет, не врали, что Булгаков списал с него Воланда.
В тридцать шестом у Лосева уже был свой подотдел, который вовсю что-то клепал и паял. Климов это знал чисто по обмолвкам Бокия: гениального физика он больше не видел. Сам Климов продолжал возиться со своими алкоголиками и тунеядцами, составляя меморандумы и методички, уходившие неизвестно куда. Народу стало побольше, но принципиально контингент провалившихся не изменился. Правда, Климов подозревал, что других людей ему просто не дают.
Работали на большой загородной даче НКВД, были сыты и одеты, документов не имели, за забор не выходили, но старались не роптать: живы — и слава богу. Машинистками и стенографистками «тему Климова» обеспечили вполне, девчонки оказались симпатичные и сговорчивые, чего еще желать. Принудительно оторванные от своей отравы, пьяницы сначала грустили, а потом — ничего, освоились и заметно поздоровели.
— Вот бы некоторые КБ на такой же режим перевести, — бросил однажды Бокий, оглядывая климовский бодренький контингент. — А то разболтались невероятно, воображают о себе чёрти чего... А у вас кипит работа и все довольны.