— И третье: стопроцентная предоплата. Мы даём вам всю информацию, пакет документов и направление, но дальше всё зависит только от вас. Наше участие заканчивается как только вы пересекаете границу миров.
— Семьи могут быть отправлены вместе?
— Нет. — жёстко ответил Флёр. — Только детей, возрастом до года мы можем отправить вместе с биологическими матерями. Всё остальное — это большие риски.
— Не все будут готовы расстаться с близкими. Наше поселение слишком маленькое и вы сами понимаете насколько мы друг к другу привязаны. Мы платим вам. Наверняка те вещи, которые сохранились у нас имеют большую ценность. Так почему же вам, товарищ Флёр, не отработать нашу оплату честно?
Француз замешкался. Его разозлила наглость Марченко. Он провёл не одни переговоры, но столкнуться с таким пренебрежением было для него в новинку.
— Это условия, которые… — он пытался подобрать слова на русском.
— Это условия нашей работы. — сказал один из тех, кто стоял позади Антонио и снял балаклаву.
Оперативники сразу узнали лицо мужчины. Прямой нос. Голубые глаза. Квадратный подбородок, заросший щетиной. Седые, подстриженные под военного волосы. Сомнений не было. Это — Григорий Луценко.
Люций.
— Если вас это не устраивает, то не нужно тратить наше время. — жёстко отрезал он.
— Кто вы такой? — спросил Матвей.
— Не важно. Я тот, кто может дать вам новую надежду. А воспользоваться ей или сдохнуть в этом дерьме — выбирать вам.
— Поймите, — мягко сказал Марченко, — мы вас не знаем. Не знаем кто вы. Вы обещаете сказку цена которой слишком велика.
— Такова цена новой жизни. — Луценко прищурил глаза и посмотрел на Марченко, — Она высока. Но оно того стоит. Вам будет нелегко. Вам придётся подстраиваться под жёсткие условия нового мира. И действительно, только от вас зависит сможете ли вы в нём выжить. Но давайте на чистоту: здесь вы выжить не сможете. Так что вы выберете? Надежду на жизнь или верную смерть?
— Что ж… — Марченко отвёл взгляд от Люция и сделал паузу, чтобы закурить самокрутку, — Если хотя бы половина ваших обещаний правда, оно того действительно стоит. Нам нужно будет несколько дней на то, чтобы поговорить с нашими. Объяснить им всё. Донести. Мы собрали для вас всё лучшее что у нас есть. Иконы, серебряные изделия, украшения. Всё, что сойдёт в качестве оплаты по словам Артёма.
— Я хочу взглянуть. — сказал Луценко.
— Обязательно.
В комнату вошёл подчинённый Тихона с мешком наперевес. Металлический перезвон наполнил пространство. Мешок получился средним.
— Это только украшения и драгоценные металлы. Так же мы предоставим шесть икон. Они написаны ещё до революции. Плюс у нас есть одно полотно. Практически не тронутое. Известный художник…
— Полотно мне не интересно. — перебил Луценко, — Остальное годится. Предоплату мы возьмём сейчас. Остальное — в день перехода. Ричард останется у вас. Ему нужно предоставить имена тех, кто совершит переход. Далее он изучит дубликатов и мы окончательно скажем кто сможет отправится. Цена, естественно, не меняется.
— Хорошо. — Марченко встал и подошёл к Луценко. — Всё же… Как я могу к вам обращаться?
— Меня зовут Люций. Выход найдём.
Он пожал руку Марченко, кивком дал команду свои «за мной» и вышел из комнаты. Вслед за ним спешно последовали француз, Артём и второй в балаклаве. Марченко проводил их холодным взглядом и скомандовал Тихону предоставить Ричарду всю необходимую информацию.
18
Матвея позабавило, что местом отправления оказалось их с Егором место прибытия. Небольшая полянка в нескольких километрах от Просветления покрылась инеем. Сосны вокруг величественно тянулись к небу цвета сепия. Зима была уже на пороге, но здесь она не вызывала добрых ассоциаций. Здесь зима — это вестник голода и смерти.
Люций следил за тем как работают его люди. Ворота, которые использовала «Новая надежда» были схожими с теми, которые используют СКВП, только лет рамке было явно больше, о чём говорила пробивающаяся ржавчина и следы от сварки. Проводов было больше. Они разноцветными реками расположились на траве и вели к нескольким ноутбукам, за которыми, словно композитор, свою симфонию отстукивал Ричард.
Оказалось возможным переместить двадцать три человека. Всего двадцать три человека из чуть менее двухсот получили право на новую жизнь. Получили надежду. Так думали они.