Он добрался до её балкона. Двери были закрыты, но сквозь щели в ставнях пробивался тусклый свет. Затаив дыхание, он заглянул внутрь.
И замер.
Комната была погружена в полумрак. Горели лишь несколько свечей, отбрасывающих тревожные тени. Пол был усеян развернутыми древними свитками, испещренными непонятными символами. В центре этого хаоса сидела Кедриц.
Она была бледна как смерть, её белые волосы распущены по плечам. Её губы беззвучно шептали слова молитвы. В руках она держала небольшой серебряный кинжал.
Адам с ужасом наблюдал, как её тонкие пальцы сжимают клинок, как она проводит им по запястью другой руки. Из разреза выступала алая кровь. Она не моргнула от боли, так, будто делала это не впервые, лишь сосредоточенно склонилась над одним из свитков. Дрожащей рукой она позволила трем каплям своей крови упасть на пергамент.
Кровь не растекалась, а будто впитывалась в бумагу, образуя странные узоры. Воздух в комнате сгустился, зарядился странной, тяжёлой энергией. Адаму почудилось, будто тени на стенах зашевелились.
Он не понимал, что именно она делает. Но это не было ни очищением, ни молитвой. Это было что-то древнее, темное и отчаянное. В её глазах он увидел не просветление, а муку и жуткую, всепоглощающую решимость.
Он не мог больше смотреть. Отшатнувшись, он так же бесшумно, как и пришел, начал свой опасный путь обратно. Его разум был в смятении. Что он видел? Во что вовлеклась Кедриц?
Ледяной ужас, первобытный и знакомый до костей, сковал его. Это было не похоже на магию солдат или лекарей — честную, ясную. То, что творила она, пахло древним мраком склепов, зовом той самой тьмы, от которой он бежал когда-то. Инстинкт кричал ему бежать, но сердце, пригвожденное к месту, разрывалось от жалости.
Он не видел, что произошло после его ухода. Кедриц, закончив кровавый обряд, прижала окровавленную ладонь к другому свитку — маленькому, свернутому из тончайшей кожи, на котором золотом был выведен символ Дареймов и имя «Веллас».
— Силами крови и духа, — прошептала она, её голос был хриплым от усталости и боли. — Во имя материнской любви и страха… Дарий, услышь меня. Свяжи его со мной. Удержи его от рока. Отведи его ноги от черной тропы предательства. Пусть моя кровь станет цепью, что не даст ему пасть. Пусть моя боль станет щитом, что отразит зов тьмы…
Слезы текли по её лицу, смешиваясь с кровью на пергаменте. Она знала, что творит запретное. Манипуляции свободной волей, даже ради спасения, были грехом против учения Дария. Но она была матерью. И её страх за сына был сильнее страха перед гневом богов.
«Во имя материнской любви», — твердила она себе прося, но внутри все сжималось от холодной пустоты. Она не чувствовала благодати Дария, лишь тихий, ледяной скрежет — будто дверь в святилище за ее спиной захлопнулась навсегда.
Закончив, она обессиленно рухнула на пол, сжимая окровавленный свиток с именем сына у сердца.
Но в темноте комнаты, среди колышущихся теней, ей почудился тихий, насмешливый шепот, исходящий не извне, а из самых глубин её сознания:
«Цепи любви — самые прочные оковы. Ты связала его с собой. Но что, если твоя слабость станет его слабостью? Твоя боль — его болью? И кто спасет его тогда… от тебя самой?»
Кедриц зажмурилась, стараясь не слышать этот голос. Она сделала то, что должна была сделать. Остальное было в руках судьбы.
***
Утро в Дарейме ворвалось в покои Кедриц не светом, а ледяной тяжестью. Она лежала на ковре среди разбросанных свитков, не в силах пошевелиться. Каждая кость, каждый мускул ныли от изнеможения. Головная боль, привычный тиран, сменилась на новую, более страшную пытку — полное истощение, когда даже мысль требовала нечеловеческих усилий. Воздух в комнате казался густым и спертым, пахнущим воском, сухими травами и сладковатым медным запахом крови, впитавшейся в пергамент.
Адам не сомкнул глаз всю ночь. Образ Кедриц, окровавленной и обессиленной, стоял перед ним, не давая покоя. Рациональные доводы о «ритуалах Культа» разбивались о животный ужас, который он видел в её глазах и чувствовал сам. Это было не очищение. Это было саморазрушение.
На рассвете он увидел служанку, выходившую из покоев с полной тарелкой еды. На лице девушки читалась тревога.
— Она не притронулась ни к чему, — прошептала она в ответ на его вопросительный взгляд. — Даже не пошевелилась. Я… я испугалась.
Этого было достаточно. Адам, не обращая внимания на предупреждающие взгляды стражников, прошел мимо них и распахнул дверь.